Скотт Вестерфельд 
Инферно. Армия Ночи

Инферно – 1

Скотт Вестерфельд
ИНФЕРНО: АРМИЯ НОЧИ

1
«ВАЛИ ОТСЮДА, ДЖО»

В конце концов после года охоты я нашел Сару. Оказывается, она пряталась в Нью‑Джерси, и это разбило мне сердце: как, Хобокен? Сара обожала Манхэттен, для нее Нью‑Йорк был все равно что еще один Элвис, Король, только созданный из кирпича, стали и гранита. Остальной мир представлялся ей бескрайним продолжением родительского подвала – последнего места, где она хотела бы оказаться.
Неудивительно, что она почувствовала необходимость бежать, когда болезнь начала овладевать ее разумом. Инферны всегда убегают от того, что раньше любили.
И все же, узнав, где она, я покачал головой. Прежняя Сара не застряла бы намертво в Хобокене. И тем не менее я был гам, допивал десятую чашку кофе на автостоянке старого рассыпающегося паромного терминала, вооруженный только собственными мозгами и рюкзаком с вещицами, так или иначе связанными с Элвисом. Серое небо, отражаясь в черном зеркале кофе, вздрагивало в такт биению моего сердца.
День угасал. Я провел его в ближайшем бистро, изучая меню, в ожидании пока разойдутся облака, и молясь, чтобы скучающая, очень привлекательная официантка не завела со мной разговор. Начни она со мной беседу – мне тотчас пришлось бы уйти и целый день слоняться по пристани.
Я был на взводе: обычное напряжение перед встречей с «бывшей» плюс дополнительный бонус – оказаться лицом к лицу с маньяком‑каннибалом, да и время тянулось мучительно медленно. В конце концов сквозь облака пробились солнечные лучи, достаточно яркие, чтобы загнать Сару в терминал – инферны не выносят солнечного света.
На этой педеле дожди шли часто, и сорняки яростно лезли сквозь асфальт; старая автостоянка пошла трещинами, словно засохшая грязь. Отовсюду за мной наблюдали бездомные? коты, несомненно привлеченные бурно разросшейся популяцией крыс. Хищники, их жертвы и руины – поразительно, как быстро природа заглатывает места обитания людей, стоит лишь от них ненадолго отвернуться. Жизнь всегда ненасытна.
Согласно отчетам Ночного Дозора, никаких характерных признаков присутствия хищника в этом месте не было – транзитные рабочие не пропадали, на бездомных никто не бросался. Однако каждый раз после того, как люди из службы профилактики чумы все тут хорошенько протравят, орды крыс появлялись снова, несмотря на то что в этой заброшенной части города пищевых отбросов очень мало. Единственное объяснение – обитающий здесь инферн. Ночной Дозор проверил местную крысу, и она оказалась из моей «семьи».
Это могло означать одно: Сара. За исключением ее и Морганы, все девушки, которых я когда‑либо целовал, уже находились за решеткой. (Моргана, в этом я был уверен, не пряталась в старом паромном терминале.)
Запертые на висячие замки двери пестрели желтыми объявлениями с предупреждением о крысином яде, но складывалось впечатление, будто парни из службы профилактики чумы чего‑то побаиваются. Они разбрасывали свои смертоносные пакетики, нашлепывали предостерегающие объявления и быстро сматывались отсюда.
К счастью для них, им платят слишком мало, чтобы связываться с инфернами. Правда, и мне гоже, если не считать отменного пособия по болезни. Однако у меня в этом деле есть определенная ответственность: Сара не просто первая в моей родословной – она была первой настоящей подружкой. Моей единственной настоящей подружкой, если уж на то пошло.
Мы встретились в день начала учебных занятий – первый курс, философия – и очень быстро затеяли дискуссию касательно свободы воли и предопределения. Дискуссия продолжилась и за пределами аудитории – в кафе, а потом на всем пути до ее комнаты тем же вечером. Сару очень интересовала свобода воли. Меня очень интересовала Сара.
Дискуссия растянулась на весь семестр. Как человек, специализирующийся на биологии, я считал, что свобода воли – это скорее некие биохимические процессы в мозгу. Молекулы, сталкивающиеся друг с другом таким способом, который создает ощущение возможности выбора, хотя на самом деле это просто пляска крошечных шестеренок – нейроны и гормоны, сцепляющиеся, как в часовом механизме, и в итоге выдающие решения. Это не вы используете свое тело – оно использует вас. Нетрудно догадаться, что победу в этом споре одержал я.
Признаки пребывания Сары остались повсюду. Все окна на уровне глаз разбиты, все металлические поверхности, способные отражать, замазаны грязью или чем похуже. И конечно, крысы, повсюду крысы, просто полчища крыс. Их неким и писк были слышны даже снаружи.
Я втиснулся между створками, неплотно скрепленными висячим замком, и остановился, дожидаясь, пока зрение адаптируется к темноте. Внутри шмыгал и крысы – до меня доносились звуки быстрых шажков. Мое появление произвело эффект брошенного в воду камня: крысам понадобилось время, чтобы разбежаться во все стороны, и «рябь» улеглась.
Я прислушивался, дожидаясь бывшую подружку, но слышал только свист ветра в разбитых окнах и мириады ноздрей, принюхивающихся ко мне. Они держались поодаль, ощущая знакомый запах и пытаясь определить, являюсь ли я частью «семьи». Видите ли, крысы заключают соглашение с этой болезнью, будучи зараженными, – они не страдают. Человеческим существам повезло меньше. Даже люди типа меня – которые не превращаются в голодных монстров и не испытывают потребности убегать от тех, кого любят, – страдают. Утонченно.
Я бросил рюкзак на пол, достал афишу и, развернув ее, наклеил на внутреннюю сторону двери. Отступил на шаг, и вот он – Король, улыбающийся мне сквозь тьму, блистательный на фоне черного бархата. Сара ни за что не пройдет мимо этих пронизывающих зеленых глаз и лучистой улыбки.
Чувствуя себя в большей безопасности под пристальным взглядом Элвиса, я углубился во тьму. Словно в церкви, рядами тянулись длинные скамьи; в воздухе ощущался слабый запах тел человеческой толпы, давно покинувшей это помещение: когда‑то здесь сидели пассажиры, дожидаясь следующего парома на Манхэттен. Кое‑где лежали постели из газет, сооруженные бездомными, но; если верить моему носу, ими не пользовались уже на протяжении нескольких недель – с тех пор, как тут объявился хищник.
За мной осторожно следовало множество крошечных лапок; крысы все еще терялись в догадках, что я собой представляю. Я наклеил бархатно‑черные афиши с Элвисом на каждый выход из терминала, их яркие краски дисгармонировали с тускло‑желтыми предостережениями о крысином яде. Потом залепил афишами разбитые окна, чтобы, куда Сара ни кинулась, ее повсюду встречало лицо Короля.
У одной стены я нашел разорванную в клочья рубашку, испачканную свежей кровью и выброшенную за ненадобностью, словно конфетную обертку. Пришлось напомнить себе, что это осталось не от Сары, которую так волновали свободная воля и всякие милые пустячки, имеющие отношение к Элвису. Теперь она – хладнокровный убийца.
Прежде чем снова застегнуть рюкзак, я достал оттуда восьмидюймовую фигурку, изображающую Элвиса на телевизионном концерте «Возвращение» шестьдесят восьмого года, и положил ее в карман. Я надеялся, что мое лицо, знакомое Саре, защитит от нападения, но никогда не повредит иметь под рукой надежное проклятие.
Наверху, где из стены, нависая над залом ожидания, выдавались офисы паромной администрации, раздались какие‑то звуки. Инферны предпочитают устраиваться в маленьких, высоко расположенных помещениях. Лестница была одна, ступени в середине провисали, словно старый фартук. Под действием моего веса первая же, к несчастью, заскрипела.
Это не имело значения – Сара уже должна знать, что кто‑то тут есть, – но дальше я пошел осторожнее, после каждого шага дожидаясь, пока лестница перестанет качаться. Парни из Архива предупреждали меня, что терминал бездействует уже лет десять.
Используя преимущество медленного подъема, я оставлял на ступенях кое‑какие предметы из своего рюкзака. Накидку с блестками, миниатюрную рождественскую елку, альбом «Элвис ноет Евангелие».
Черепа, выстроенные в ряд, смотрели на меня сверху, с лестницы. Я уже видел помеченные таким образом логовища, отчасти нечто вроде заявки на свою территорию – предостережение другим хищникам держаться подальше, – отчасти нечто такое, что инфернам просто… нравится. «И вновь никакой тебе свободной воли, – подумалось мне, – обычные биохимические процессы в мозгу, определяющие эстетические предпочтения настолько же предсказуемые, как и покупка мужиком средних лет красного спортивного автомобиля».
Носком ботинка я отшвырнул один из черепов во тьму, он покатился по полу с негромким «ка‑бум‑ка‑бум‑ка». Когда эхо растаяло вдали, я услышал чье‑то дыхание. Интересно, узнала ли она мой запах?
– Это я! – негромко окликнул я, не особенно рассчитывая на ответ.
– Кэл?
Я замер, не веря своим ушам. Никто из бывших девушек, которых мне удавалось выследить, не говорил ни слова и уж тем более не произносил моего имени. Однако я узнал голос Сары – даже дребезжащий, иссушенный и ломкий, это был ее голос.
– Я здесь, чтобы помочь тебе, – сказал я.
Никакого ответа, кроме топота крысиных лапок. Даже ее дыхания не было слышно: инферны умеют не дышать, существуя за счет кислорода, запасаемого в цистах паразита.
Передо мной тянулась галерея с рядом дверей покинутых офисов. Сделав несколько шагов, я заглянул в первый попавшийся: мебель отсутствовала, на сером ковре были видны впечатанные в него маленькие квадратики. Не самое скверное место для работы, между прочим: большие окна выходят на гавань – вид изумительный, даже несмотря на разбитые и грязные стекла. По ту сторону реки лежит Манхэттен, шпили и окна зданий в деловой части города светятся оранжевым в лучах заходящего солнца. «Странно, что Сара оставалась там, откуда виден остров, столь любимый ею, – недоумевал я. – Как она могла выносить это? Может, она все же другая».
На полу валялось несколько пузырьков из‑под крэка, старая одежда и снова человеческие кости. «Интересно, где она охотилась, – настойчиво вопрошал я сам себя, – и как получилось, что Дозор не зафиксировал эти убийства?» У хищников есть одна особенность: они оставляют на любой экосистеме огромный статистический след. Поместите около двух десятков убийц даже в самый большой город, и они будут бросаться в глаза, словно охваченный огнем дом. Последнюю тысячу лет эта болезнь развивала в себе способность оставаться как можно более незаметной, однако любителям человечинки все труднее и труднее прятаться. В конце концов, жертвы‑люди имеют сотовые телефоны.
Я вышел в коридор, закрыл глаза и снова прислушался. Ничего. Когда я открыл их, Сара стояла передо мной. В голове промелькнула ужасно тривиальная мысль: «Она похудела». Жилистое тело почти полностью скрывали ворованные обноски – словно у ребенка в одежде не по росту, с чужого плеча. Как всегда при встрече с «бывшей» после долгого перерыва, возникло ощущение чего‑то сверхъестественного при виде трансформации, которую претерпело знакомое лицо.
Я могу понять, почему легенды называют их прекрасными: героиновое изящество, но без скверной кожи. И взгляд у инферна такой напряженный! Адаптированные к темноте, их зрачки и радужные оболочки огромны, а кожа вокруг глаз оттянута назад, больше обычного обнажая глазные яблоки. Словно кинозвезды, они всегда выглядят удивленными и почти совсем не мигают.
Одно короткое, ужасное мгновение я думал, что снова влюблен в нее. Но нет – это был просто ненасытный паразит внутри меня.
– Сара… – выдохнул я.
Она зашипела. Инферны ненавидят звук собственных имен, потому что он ранит перепутанные каналы их мозга так же, как проклятие. Но она позвала меня по имени…
– Убирайся, – прозвучал дребезжащий голос. В ее глазах я видел голод – инферны всегда голодны, – но есть меня она не стала бы, я был слишком хорошо ей знаком.
Крысы заметались вокруг ног, думая, что надвигается убийство. Я с силой топнул специальным, защищающим от крыс ковбойским сапогом, и они бросились врассыпную. Этот звук заставил Сару обнажить зубы, и живот у меня свело. Пришлось напомнить себе, что она не станет есть меня, не сможет есть меня.
– Я должен забрать тебя отсюда. – И сжал фигурку в кармане.
Инферны никогда не сдаются без борьбы, но Сара была моей первой настоящей любовью. Может быть… Она ударила, словно молния, открытой ладонью по макушке; удар был настолько силен, что возникло ощущение, будто лопнула барабанная перепонка.
Я зашатался, сделал шаг назад. Мир вокруг звенел, новые удары обрушились на живот, вышибая дух. И потом, лежа на полу, чувствовал на груди вес Сары, ее тело, жилистое, словно мешок, битком набитый разъяренными змеями, ее густой запах бил мне в ноздри.
Она оттянула мою голову назад, обнажила горло, но потом замерла; в ее странно мерцающих глазах явно отражалось какое‑то сражение. Что это было? Любовь ко мне? Или просто проклятие хорошо знакомого лица?
– Кафе на углу Первой авеню и Восьмой стрит, – быстро заговорил я, взывая к воспоминанию о ее любимой пиццерии. – Ванильная водка на скалах. «Вива, Лас‑Вегас!» – И, чтобы подчеркнуть последнее, добавил: – Второе имя его матери было Любовь.
При этом втором напоминании об Элвисе Сара зашипела, словно змея, ее руки с длинными хищными когтями потянулись ко мне. Ногти инфернов, точно у трупов, продолжают расти, даже когда вся остальная плоть тает, и ее ногти были такие искривленные, такие черные, как высохшая оболочка жука.
Я остановил ее, назвав пароль нашего общего счета в видеомагазине, отбарабанив номер ее сотового телефона и имена золотых рыбок, которых она бросила, когда сбежала. Сара содрогнулась: упоминание о старых, хорошо знакомых вещах, когда‑то таких важных, обрушилось на нее, словно удар. Потом она испустила вой, снова оскалилась и вскинула когтистую лапу…
Я вытащил из кармана фигурку и сунул ей в лицо. Конечно, это был Король, в черном, как на «Возвращении‑68», с кожаным браслетом на запястье и четырехдюймовой гитарой. Единственный подарок на память, который я сделал сам себе, украв прямо из‑под носа ее соседки по комнате спустя неделю после исчезновения Сары, инстинктивно понимая, что она не вернется. Хотелось сохранить хоть частичку ее.
Сара взвыла, сжала пальцы в кулак и ударила меня по груди. Я раскашлялся, глаза наполнились слезами. Однако ее вес внезапно перестал на меня давить. Я перекатился, хватая ртом воздух, и попытался встать на ноги. Когда зрение вернулось ко мне, во всех направлениях вокруг кипел серый мех – крысы, охваченные паникой при виде огорчения своей госпожи.
Она начала спускаться по лестнице, но проклятие уже овладело ее разумом. Напоминания об Элвисе, оставленные мною на ступенях, делали с кое дело – при виде накидки с блестками она дернулась, словно конь, увидевший гремучую змею, и рухнула, проломив хрупкие перила.
Я подошел к краю балкона и посмотрел вниз. ()на скорчилась на скамье, злобно глядя на меня.
– Ты в порядке, Сара?
Произнесенное имя словно пробудило ее; она побежала по залу ожидания, совершенно бесшумно ступая голыми ногами по спинкам скамеек. Однако на полпути запнулась, заметив очередную бархатно‑черную афишу с Королем, и испустила жуткий, скорбный крик, эхом прокатившийся под сводами терминала. Что‑то типа той берущей за живое трансформации, когда, скажем, жалкий, заброшенный кот внезапно издает звук, похожий на детский плач.
Крысы со всех сторон бросились ко мне – с целью нападения, подумал я в первое мгновение. Однако они просто пришли в возбуждение и безо всякой цели кружили вокруг моих сапог, а потом исчезали в дырах и дверях офисов.
Я побежал вниз по лестнице, и удерживающие ее металлические болты начали с визгом выдираться из стены. Сара металась от выхода к выходу, жалобно хныча при виде лица Короля. Наконец замерла и снова зашипела на меня.
Она понимала, что я загнал ее в угол, и настороженно смотрела, как я сунул фигурку в карман.
– Стой там. Я не причиню тебе вреда.
Я медленно спускался по угрожающе раскачивающимся ступеням; ощущение было примерно такое, как стоять в каноэ.
Когда моя нога коснулась пола, Сара рванула к дальней стене, высоко подпрыгнула и вцепилась черными когтями в паутину паропровода, питающего длинный радиатор. Трубы были пусты, и длинные черные ногти издавали лязгающий звук, пока она карабкалась вверх по стене в направлении высоко расположенного окна, которое я не потрудился прикрыть афишей. Она двигалась, точно паук, быстрыми рывками. Здесь, между ней и свободой, Элвиса не было. Я мог вот‑вот потерять ее.
Ругаясь на чем свет стоит, я повернулся и побежал обратно по шатающейся лестнице. За спиной затрещали резкие, похожие на выхлопы звуки, болты окончательно сдались, и ровно в ту секунду, когда я ступил на балкон, лестница практически полностью отсоединилась от стены. Однако она не упала, а обвисла, цепляясь несколькими ржавыми болтами за пол верхнего этажа.
Сара добралась до высокого окна и ткнула в него кулаком. Грязное стекло разлетелось, и в здание заглянул клочок серого неба. Только она попыталась пролезть в проем, как сквозь облака прорвался яркий солнечный луч и ударил ей прямо в лицо.
Розовый свет заполнил терминал, Сара снова закричала, покачиваясь на одной руке и безостановочно молотя в воздухе другой. Она еще дважды предпринимала попытки пролезть сквозь разбитое окно, но безжалостный солнечный свет загонял ее обратно. В конце концов она рванулась в сторону, промчалась вдоль труб, спрыгнула на балкон и метнулась к двери самого дальнего офиса. Я помчался туда же.
В последнем офисе было темнее всего и сильно воняло крысами; тут находилось главное гнездо ее «семьи». Когда я достиг двери, крысы одновременно повернули ко мне морды. Красные глаза вспыхнули под воздействием пронизанного пылинками солнечного света. В одном углу стояла постель, ее ржавые пружины прикрывала полуистлевшая одежда. Большинство инфернов и не думают обзаводиться постелями. «Может, эту оставили здесь бомжи? – задумался я об очередной загадке. – Или же Сара сама притащила ее со свалки? Она любила спать с комфортом, даже подушку привезла в колледж из Теннесси. Неужели ее по‑прежнему заботило, на чем она спит?»
Сара наблюдала за мной с постели, наполовину прикрыв глаза, потому что солнечный свет жег их, ей это придало более человеческий вид. Я настороженно приближался, сжимая фигурку в кармане: «Может, удастся справиться с Сарой без дальнейшей борьбы, – устало думал я. – В конце концов, она назвала меня по имени».
Замершие повсюду крысы заставляли меня нервничать. Пришлось достать из кармана пластиковый мешок и высыпать его содержимое себе под ноги. «Семья» расступилась, учуяв запах Корнелиуса. Мой старый кот уже много лет ни на кого не охотился, но они‑то этого не знали. Просто внезапно я стал испускать запах хищника.
Сара так сильно вцепилась в раму кровати, что та задрожала. Я остановился, натянул на левую руку перчатку из кевлара и зажал в ладони две снотворные таблетки.
– Давай‑ка проглоти их. Тебе станет лучше.
Сара, прищурившись, смотрела все еще настороженно, но по крайней мере слушала. Она всегда забывала принимать таблетки, и это было мое дело – напоминать ей. А вдруг этот ритуал успокоит ее; требовалось нечто такое, что она помнит, но не столь интимное, чтобы стать проклятием. Я слышал, как она дышит, как быстро бьется ее сердце. Она могла в любой момент кинуться на меня. Я сделал еще один медленный шаг и сел рядом с ней. Ржавые пружины вопросительно заскрипели.
– Проглоти их. Они тебе помогут.
Сара перевела взгляд на маленькие белые таблетки в моей затянутой в перчатку ладони. Я почувствовал, что она на мгновение расслабилась. «Может, вспомнила, каково это – быть больной, просто нормально больной, и чтобы твой бой‑френд ухаживал за тобой».
Я не так скор и не так силен, как полноценный инферн, но все же достаточно быстр. В мгновение ока я ладонью накрыл ее рот и услышал, как таблетки скользнули в пересохшее горло. Она вцепилась руками мне в плечи, но я всем своим весом откинул ей голову назад. Зубами она впилась в перчатку, но черные ногти не вонзились в мое лицо, и я увидел, как она сглотнула.
Таблетки подействовали через несколько мгновений. С таким быстрым метаболизмом, как наш, снотворное буквально валит с ног – я чувствую опьянение примерно спустя минуту после того, как алкоголь коснется языка, и мне требуется чуть ли не капельница, чтобы поддерживать кофейный кайф.
– Молодец, Сара, – Я отпустил ее и увидел, что глаза у нее все еще открыты. – Теперь тебе будет хорошо, обещаю.
Я стянул перчатку. Внешние слои пострадали, но ее зубы не проткнули кевлар. (Хотя иногда такое происходило.)
Мой мобильник почти разрядился, но позвонить я успел.
– Это она. Подберите нас.
Экран мобильника потемнел, и только тут я вспомнил, что, может, следовало бы предупредить их о сломанной лестнице. А, ладно. Как‑нибудь уж сумеют забраться наверх.
– Кэл?
Я вздрогнул, но в ее полузакрытых глазах не было угрозы.
– Что, Сара?
– Покажи мне еще раз.
– Показать тебе что?
Она попыталась заговорить, однако лицо ее скривилось от боли.
– Ты имеешь в виду… – имя могло причинить ей страдания, и я не стал называть его, – Короля?
Она кивнула.
– Тебе это не понравится. Он будет жечь, как солнце.
– Но я скучаю по нему… – Голос Сары звучал все тише, сон овладевал ею.
Я сглотнул, чувствуя тяжесть на сердце:
– Знаю.
Сара многое знала об Элвисе, но больше всего удовольствие приносили всякие вроде бы незначительные факты. Ей нравилось, что второе имя его матери – Любовь. Она обшаривала Сеть в поисках аудиозаписей редких, переписанных с пластинок шлягеров времен семидесятых, а про ее любимое кино вы, скорее всего, никогда и не слышали: «Вали отсюда, Джо».
В нем Элвис, наполовину навахо, объезжает в резервации диких мустангов. По словам Сары, он был рожден для этой роли, поскольку на самом деле принадлежал к настоящим американским аборигенам. Да, правильно. Его прапрапрапрабабка была чероки. И, как у большинства из нас, у него за плечами было шестнадцать прапрапрапрабабок. Не такое уж мощное генетическое воздействие. Сару, однако, это не волновало. Она утверждала, что именно мелкие, незначительные воздействия важнее всего – держите в уме эту философию.
Теперь краткая сводка содержания фильма. Всякий раз, когда Элвису требуются деньги, он продает какую‑то часть своего автомобиля. Уходят дверцы, потом крыша, потом сиденья, одно за другим. В итоге он разъезжает на пустой раме – Элвис за рулем, четыре колеса и потрескивающий двигатель на дороге.
По мере того как болезнь овладевала Сарой, дольше всего она находила поддержку в Элвисе.
Она выбросила все свои книги и одежду, стерла с жесткого диска все фотографии, разбила все зеркала у себя в общежитии, но и тогда афиши с Элвисом висели у нее на стенах; мятые и поцарапанные от сильных ударов, они, однако, оставались, где были. По мере того как ее сознание трансформировалось, Сара снова и снова кричала, что не может выносить моего вида, но никогда и слова не сказала против Короля.
В конце концов она сбежала, решив, что лучше исчезнуть в ночи, чем изорвать в клочья эти лукаво улыбающиеся лица, которые она не могла больше выносить.
Дожидаясь прибытия транспортировочной бригады, я смотрел, как она вздрагивает, и думал об Элвисе, сжимающем руль своего автомобиля, от которого остался один скелет. Сара потеряла все, один за другим отбросила осколки своей жизни, чтобы умиротворить проклятие, и в конце концов оказалась здесь, в темноте, сжимая содрогающуюся, шаткую раму постели.

2
ТРЕМАТОДЫ

Природа ужасает, отталкивает. Порою она отвратительна и мерзка. Возьмем, к примеру, трематодов. Трематоды – крошечные рыбки, живущие в желудках птиц. (Как это происходит? Ужасно. Нy, продолжайте читать.) Где, собственно, и откладывают яйца. Однажды птица гадит в озеро – и вот потомство уже в пути. Детки выводятся и плавают в озере, поджидая улиток. Трематоды микроскопические, настолько маленькие, что могут отложить яйца в глазу улитки, как говорят у нас в Техасе.
Ну ладно, ладно, не говорят так у нас в Техасе. Но трематоды действительно делают это. По какой‑то причине они всегда выбирают левый глаз. Когда малыши выведутся, они сжирают левый глаз улитки и распространяются по всему телу. (Разве я не говорил, что это будет мерзко?) Однако они не убивают улитку. По крайней мере, не сразу.
Сначала в животе полуслепой улитки возникает сверлящее чувство, и она думает, что голодна, начинает есть, но сколько бы ни ела, голод только усиливается. Видите ли, когда пища попадает туда, где прежде был желудок улитки, все, что осталось там, это трематоды, которым и достается еда. Улитка не может ни спариваться, ни спать, ни радоваться жизни другими, доступными улиткам способами. Она превращается в голодного робота, предназначенного для того, чтобы доставлять еду своим ужасным крошечным пассажирам.
Со временем трематодам это надоедает, и они приканчивают своего незадачливого «хозяина». Захватывают рога улитки, заставляя их подергиваться. Делают так, что левый глаз улитки становится яркого цвета. Пролетающие наверху птицы замечают этих ярко окрашенных, подергивающихся улиток и думают: «Ага!»
Улитка съедена, и трематоды снова в желудке птицы, готовые к высадке в очередной водоем.
Приветствую вас в удивительном мире паразитов.
Там, где я и живу.
Еще одно, и потом, обещаю, больше никаких ужасных биологических подробностей (на протяжении нескольких страниц). Впервые читая о трематодах, я всегда удивлялся, почему птицы едят этих подергивающихся, странно окрашенных улиток. Разве не должна у птиц в конечном счете развиться способность избегать улиток со светящимся левым глазом? В конце концов, это же мерзкая, напичканная трематодами улитка. С какой стати есть ее?
Оказывается, трематоды не доставляют неприятных ощущений своему летучему «хозяину». Они вежливые гости, тихонько живут себе пожинают во внутренностях птицы, не претендуя на ее пищу, или левый глаз, или еще что‑нибудь. Птица даже едва ли осознает их присутствие, просто сбрасывает их вместе с дерьмом в ближайший водоем, словно маленькую, начиненную паразитами бомбу.
Складывается впечатление, будто птица и трематоды заключили между собой сделку. Ты носишь нас в своем желудке, а мы подбрасываем тебе полуслепых улиток. Разве сотрудничество не прекрасная вещь? Если, конечно, вы случайно не улитка…

3
ПРОКЛЯТИЕ

Ладно, давайте проясним некоторые мифы о вампирах. Прежде всего, вы убедитесь, что я нечасто использую это слово на «в». Мы в Ночном Дозоре предпочитаем говорить «паразитоинфицированные», сокращенно – «инферны».
Главное, надо помнить, что тут нет никакой магии. Никаких полетов. У людей нет полых костей и крыльев, и заболевание не меняет эту ситуацию. Также никаких превращений в летучих мышей или крыс. Нельзя превратиться во что‑то меньшее тебя самого – куда денется лишняя масса? С другой стороны, я понимаю, почему на протяжении столетий люди не знали, что и подумать. Инфернов сопровождают орды крыс, а иногда и летучих мышей, которые заражаются и живут себе припеваючи, жируя на объедках, оставляемых инфернами. Грызуны представляют собой прекрасные «хранилища», в смысле, они для этого заболевания все равно что складская тара. Если с инферном что‑то случится, крысы дают паразиту возможность отсидеться, переждать до поры.
Зараженные крысы боготворят своих инфернов, следуя за ними по запаху. Крысиная «семья» также служит для инферна всегда имеющимся под рукой источником пищи – если поблизости нет людей, на которых можно напасть. (Мерзко, знаю, но такова уж природа.)
Вернемся к мифам.
Инферны отражаются в зеркалах. В смысле, будьте реалистами: откуда зеркалу знать, что кроется за внешним обликом инферна?
Однако у этой легенды есть вполне реальное основание. По мере того как паразит захватывает власть над разумом инфернов, последние начинают с презрением относиться к собственным отражениям и разбивают зеркала. Однако если они так прекрасны, то почему ненавидят собственные лица?
Ну, тут все дело в проклятии.
Бешенство – самый известный пример заболевания, подчиняющего себе разум. Бешеный пес испытывает неподдающуюся управлению, настоятельную потребность кусать все, что движется: белок, других собак, людей. Именно так бешенство и воспроизводится: через укус вирус передается от «хозяина» к «хозяину».
Давным‑ давно паразит, о котором я веду речь, был, наверное, похож на бешенство. Заразившись, люди испытывали непреодолимую потребность кусать других людей. Ну, они и кусали. То, что нужно!
Однако в конечном счете человечество сумело организоваться, как ни псы, ни белки не могут. Мы изобрели оружие и суд Линча, издали законы и учредили силы правопорядка. Итог: карьера кусающегося маньяка в нашей среде чрезвычайно коротка. Выжить удавалось лишь тем инфернам, которые убегали, прятались и только ночью прокрадывались обратно, чтобы удовлетворить свою страсть.
Паразит довел эту стратегию выживания до высшей степени. На протяжении многих поколений он научился трансформировать сознание своих жертв, найдя где‑то глубоко в цепях человеческого мозга некий химический переключатель. Стоит перевести его в другое положение, и мы начинаем презирать все, что прежде любили. Инферны съеживаются, столкнувшись со своими прежними привязанностями, презирают тех, кого любили, и убегают прочь от всего, что связано с их домом. Любовь, оказывается, легко переключить на ненависть. Для этого существует специальный термин: эффект проклятия.
Эффект проклятия выгонял инфернов из средневековых деревень в дикую местность, где они прятались от самосуда. Заодно болезнь таким образом распространялась географически. Подгоняемые ненавистью ко всему хорошо знакомому, инферны перебирались от одной деревни к другой, из своей страны в соседнюю.
По мере роста городов, когда становилось все больше и полиции, и угрозы самосуда, инферны разрабатывали новую стратегию того, как оставаться незамеченными. Они научились любить ночь, видеть во тьме – и в конце концов само солнце стало для них проклятием.
Однако продолжим: они не вспыхивают, точно факел, в солнечном свете. Они просто по‑настоящему, очень сильно ненавидят его.
Проклятие также создало несколько широко известных легенд о вампирах. Если в Средние века вы жили в Европе, то с большой долей вероятности были христианином. Вы ходили в церковь дважды в неделю, молились три раза на дню, и в каждой комнате у вас висело распятие. Вы крестились каждый раз, когда ели или хотели, чтобы нам повезло. Поэтому ничего удивительного, что большинство инфернов прошлого страдали, если можно так выразиться, крестофобией – вид креста их отпугивал, в точности как показывают и кино. В Средние века распятие было очень сильным проклятием: в нем как бы слились Элвис, и Манхэттен, и бывший бой‑френд. Раньше все было несравненно проще.
В наши дни мы, охотники, должны немало потрудиться, прежде чем отправиться в погоню за инферном. Какую еду они предпочитали прежде? Какую музыку любили? За какими кинозвездами бегали? Конечно, и сейчас встречаются случаи крестофобии, в особенности в Библейском поясе, но гораздо вероятнее остановить инферна с помощью аудиоплеера с записями его любимых мелодий. (Я слышал, некоторым особо чокнутым инфернам хватает и одного логотипа «Apple».)
Вот почему новые охотники на инфернов (вроде меня) начинают с людей, которых знали прежде, – не нужно гадать, что именно для них является проклятием. Охотиться на людей, когда‑то любивших нас, еще легче. Сами наши лица напоминают им о прошлой жизни. Мы и есть проклятие.
Так кто я такой, можете вы спросить. Технически я тоже инферн, но по‑прежнему могу слушать Kill Fee и Deathmatch, смотреть на закат или поливать табаско яичницу‑болтунью без того, чтобы испустить жуткий вой. Благодаря какому‑то фокусу эволюции я частично обладаю иммунитетом – везучий победитель генетической лотереи инфернов. Инферны вроде меня встречаются реже, чем зубастая курица: только один из каждой сотни пострадавших становится сильнее и быстрее, приобретает невероятно острый слух, тонкое обоняние – и при этом не сходит с ума.
Нас называют носителями, потому что мы болеем, но без симптомов. Хотя один дополнительный симптом имеется: заболевание делает нас сексуально озабоченными. Все время.
В конце концов, паразит не хочет, чтобы мы «носили» его впустую. Мы по‑прежнему можем передавать болезнь другим людям. Как и у маньяков, наша слюна содержит споры паразита. Но мы не кусаем – мы целуем, чем дольше и крепче, тем лучше.
Паразит делает так, что я уподобляюсь вечно голодной улитке, с той лишь разницей, что мой голод направлен на секс. Я постоянно возбужден, осознаю присутствие всех женщин в комнате, каждая клеточка моего тела вопит: «Пойди и трахни кого‑нибудь!»
Впрочем, все это, полагаю, мало чем отличает меня от большинства других девятнадцатилетних парней. За исключением одного мелкого факта: если я уступлю своему желанию, моя незадачливая возлюбленная превратится в монстра. Что и произошло с Сарой. А наблюдать это не слишком забавно.
Доктор Крыса появилась первой, словно ждала моего звонка у телефона.
Ее шаги эхом отдавались по пустому паромному терминалу. Я встал с постели и вышел на балкон. К спине доктора Крысы было пристегнуто около дюжины сложенных клеток; она напоминала гигантское насекомое с покачивающимися металлическими крыльями, готовое посадить в ловушки образчики «семьи» Сары.
– Не могли подождать, что ли? – спросил я.
– Нет! – прокричала она в ответ. – Большая «семья»?
– Похоже, да.
«Семья» все еще была позади меня, приглядывала за своей спящей госпожой.
Доктор Крыса с раздражением взглянула на частично обрушившуюся лестницу.
– Твоя работа?
– М‑м‑м… типа того.
– И как, по‑твоему, я туда поднимусь, Малыш?
Я пожал плечами, будучи не в восторге от прозвучавшего прозвища Малыш. В Ночном Дозоре все меня так называют, ведь мне всего девятнадцать, а средний возраст охотников на инфернов около ста семидесяти пяти. Все охотники – носители, следовательно, достаточно быстры и сильны, чтобы ловить своих безумных буйных родственников.
Вот доктора Крысу ничем не проймешь. Она ничего не имеет против собственного прозвища, главным образом потому, что действительно любит крыс. И, несмотря на то что ей под шестьдесят, она обожает заливать лаком волосы, превращая свою шевелюру в пучок проволоки, любит альтернативный рок и дает мне переписывать СD – я понятия не имел о XX, пока не встретил диктора Крысу. И по счастью, она находится за пределами моих сексуальных радаров, так что я в состоянии сосредоточиться на занятиях, которые она проводит в Ночном Дозоре («Крысы», «Охотники на инфернов» и «Чума и другие эпидемии прошлых лет»).
Как и большинство работающих на Дозор людей, она не инферн. Просто труженица, которая любит свою работу. Без этого у нас делать нечего. Платят здесь не так уж много.
Бросив последний взгляд на обвалившуюся лестницу, доктор Крыса начала расставлять вокруг ловушки и раскладывать кучки яда.
– Неужели им мало отравы? – спросил я.
– Хочу попробовать кое‑что новенькое. Сие средство несет на себе аромат Кэла Томпсона. Несколько мазков твоего пота на каждую кучку, и они съедят все за милую душу, еще и спасибо скажут.
– Моего чего? Где вы раздобыли мой пот?
– С карандаша, который я позаимствовала у тебя на занятиях, после письменной контрольной на прошлой неделе. Ты знаешь, письменные контрольные заставляют тебя изрядно попотеть, Кэл.
– Не до такой же степени!
– Много и не нужно, плюс арахисовое масло.
Я вытер ладони о куртку, чувствуя раздражение… впрочем, не такое уж и сильное.
У крыс чрезвычайно чуткие носы; они – гурманы гниющего мусора. В пище они в состоянии засечь даже миллионную долю яда, а своих инфернов чуют на расстоянии мили. Поскольку в определенном смысле я был предтечей Сары, мой запах действительно мог перекрыть вонь яда.
Наверное, было разумно позаимствовать у меня пот. Мы должны убить «семью» Сары до того, как она разбежится по всему Хобокену. Голодная «семья», потерявшая своего инферна, потенциально очень опасна, поскольку паразит запросто может перейти с крыс на людей. Меньше всего Нью‑Джерси нуждается еще в одном инферне.
Вот такая интересная особенность у доктора Крысы: она любит крыс, но одновременно любит разрабатывать новые, захватывающие способы убивать их. Как я уже говорил, любовь и ненависть не так уж далеки друг от друга.
Десять минут спустя прибыла транспортировочная бригада. Они не стали дожидаться, пока сядет солнце, просто срезали замки с самых больших дверей и задним ходом проехали через них на своем мусоровозе; система охранной сигнализации взвыла так громко, что могла бы разбудить и мертвого. Мусоровозы для транспортировочной бригады – то, что нужно, дважды никто никогда о них и не вспомнит. Сконструированные как чайки, они остаются практически невидимыми для обычных людей, спешащих по обычным делам. И если парни, которые сидят в них, одеты в прочные защитные костюмы и резиновые перчатки, что в этом удивительного? Мусор – это опасно, в конце концов.
Не рискнув воспользоваться сломанной лестницей, парни из транспортировочной бригады достали из мусоровоза веревочные копии с «кошками», вскарабкались наверх и на носилках опустили Сару на первый этаж. Они всегда возят с собой горноспасательное снаряжение.
Я писал отчет и одновременно смотрел, как идет операции, а потом спросил их босса, могу ли я поехать па мусоровозе вместе с Сарой.
Он покачал головой.
– Никаких пассажиров, Малыш. Тем более тебя хочет видеть Шринк.
– Ох!
Если Шринк вызывает, остается лишь идти к ней.
Ко времени моего возвращения на Манхэттен уже совсем стемнело.
В Нью‑ Йорке принято размельчать ненужное стекло, добавлять его в бетон и делать из этой смеси тротуары. Такой стеклоасфальт смотрится хорошо, в особенности если обладать зрением инферна. Пока я шел, он посверкивал под ногами, отражая оранжевое мерцание уличных фонарей.
Важнее всего в стеклоасфальте то, что он отвлекает взгляд от проходящих мимо женщин: в стильных «Виллиджерах», туфлях на низких каблуках и с крутыми аксессуарами; туристок, рассматривающих все вокруг широко распахнутыми глазами и жаждущих спросить дорогу; идущих танцующей походкой студенток Нью‑Йоркского университета в плотно облегающих форменных одеждах. Хуже всего в Нью‑Йорке то, что в нем полно прекрасных женщин, при виде которых голова идет кругом от совершенно невероятных мыслей.
После охоты мои эмоции все еще были на взводе. Я чувствовал подошвой кроссовок гул далеких поездов подземки и слышал жужжание таймеров уличных фонарей в их металлических коробках. Ловил запахи духов, лосьона для тела и шампуня.
И смотрел на посверкивающий тротуар.
Однако я был не столько сексуально озабочен, сколько подавлен. Перед глазами по‑прежнему стоял о6раз Сары на шаткой постели, умоляющей дать ей бросить еще один, последний взгляд на Короля, как бы мучительно это ни было.
Я всегда думал, что, когда найду ее, ощущение краха станет не таким всеобъемлющим. Жизнь никогда снова не будет полностью нормальной, но по крайней мере какие‑то долги окажутся выплачены. С ее выздоровлением моя цепочка инфекции оборвется.
Но я по‑ прежнему чувствовал себя паршиво.
Шринк много раз предостерегала меня, что носители всю жизнь терзаются чувством вины. Превращать своих любовниц в монстров – это знаете ли, не поднимает настроения. Мы переживаем из‑за того, что сами не превратились в монстров, – синдром уцелевшего, так это называется. И мы чувствуем себя ужасно глупо, потому что не заметили собственных симптомов раньше. В смысле, я, типа, диву давался, почему это диета Аткинса развивает у меня ночное зрение. Но такого ощущения, что здесь есть о чем беспокоиться, не возникало…
И еще один животрепещущий вопрос: почему я не забеспокоился всерьез, когда моя единственная настоящая подружка, две девушки, с которыми у меня были свидания, и еще одна, с которой я обжимался в канун Нового года, сошли с ума?
Я просто думал, что для Нью‑Йорка это нормально.
От общения со Шринк волосы у меня на затылке всегда встают дыбом.
Она живет в недрах городского дома колониальной эпохи, с самого начала ставшего штаб‑квартирой Ночного Дозора. Ее офис в конце длинного узкого коридора. Мягкий, но устойчивый ветер толкает вас к ней, словно фантомная рука. Но это не магия, это, что называется, «профилактика на основе сниженного давления» – фактически огромный, сделанный из воздуха презерватив. Через весь дом со всех направлений в сторону Шринк постоянно дует ветер. Ни один даже заблудившийся городской микроб не может избежать ее, потому что весь воздух в доме движется к ней. После того как она выдохнула воздух, он проходит микрофильтрацию, подвергается обработке хлором, нагревается примерно до двухсот градусов по Цельсию и только потом выбрасывается из дома через вечно коптящий дымоход.
Такая же система установлена на заводах, производящих биологическое оружие, и в лабораториях в Атланте, где ученые хранят в запертом морозильнике вирус оспы.
Шринк и вправду болела оспой, она сама мне об этом рассказывала. Она носитель, как и мы, охотники, но живет уже очень долго, даже дольше, чем Ночной Мэр. Она настолько стара, что застала времена, когда еще не изобрели прививок, когда корь и оспа убивали больше людей, чем войны. Паразит, конечно, сделал ее невосприимчивой к болезням, но она до сего дня носит в себе микроскопические осколки самых разных человеческих заболеваний прошлых времен. Поэтому ее и держат в пузыре.
Да, мы, инферны, живем по‑настоящему долго.
Правительству Нью‑Йорка около трехсот пятидесяти лет, на полтора столетия больше, чем Соединенным Штатам Америки. Власти Ночного Дозора уже давно откололись от муниципальных – как и нфериам, на которых мы охотимся, нам приходится скрываться, – однако Ночной Мэр был пожизненно назначен на эту должность в 1687 году. Просто так уж получилось, что он до сих пор жив. Таким образом, в Новом Свете именно мы являемся самой старой властью, обгоняя франкмасонов на сорок шесть лет.
Ночной Mэp собственными глазами видел судилища над ведьмами в 1690‑х. Он был здесь во время Войны за независимость, когда обитавших в городе черных крыс выживали серые норвежские (что, кстати, происходит до сих пор), и он был здесь во время попытки переворота в 1794 году. Мы знаем этот город.
Полки позади письменного стола Шринк забиты куклами из ее древней коллекции, потертые и помятые головы которых покрыты волосами, сделанными из конских грив и кудели ручного прядения. Они сидят там в тусклом свете со своими застывшими, нарисованными улыбками. Столетия прошли с тех пор, как детские пальчики касались кукольных лиц, я без труда могу вообразить оставшийся от этого противный запах. И Шринк не купила их как антиквариат; буквально каждую она вытащила из рук спящего ребенка еще в те времена, когда куклы были современниками этих детей.
Теперь это просто странная причуда, но с ее коллекцией не сравнятся никакие фетиши, которые могли бы распространять заболевание. Иногда я задаюсь вопросом – а что, если существование в пузыре просто способ загнать в угол древние, неосуществленные желания Шринк? Летним днем в Манхэттене, когда все женщины в городе разгуливают полуобнаженными, я тоже хочу, чтобы меня заперли в каком‑нибудь пузыре.
– Привет, Малыш, – сказала она, подняв взгляд от бумаг на столе.
Я скривился, но жаловаться было не на что. Тот, кто живет на свете больше пяти столетий, имеет право называть Малышом любого. Старательно держась на почтительном расстоянии от нарисованной на полу красной линии, я сел в кресло. Стоит пересечь линию, и помощники Шринк тут же разденут меня до нитки и сожгут все, и придется потом добираться домой в неудобной, тесной одежде, да еще и с выглядывающим из‑под нее нижним бельем. Все в Дозоре помнят носителя‑инферна по прозвищу Тифозная Мэри, которой паразит так задурманил голову, что она не осознавала, что заражает гифом всех, с кем спит.
– Добрый вечер, доктор Проликс, – ответил я, стараясь не подымать голоса.
Разговаривать с другими носителями всегда несколько сложно. Красная черта разводила нас со Шринк примерно на двадцать футов, но у обоих слух инфернов, поэтому кричать было бы просто неприлично. Понадобилось немало времени, чтобы развить социальные рефлексы в среде существ, обладающих сверхспособностями.
Я закрыл глаза, приспосабливаясь к странному ощущения полного отсутствия запаха. В Нью‑Йорке такого вообще не бывает, а со мной – только в безупречно чистом офисе Шринк. Являясь ночным хищником, я могу чувствовать запах соли, если кто‑нибудь плачет, и кислый привкус отработанных батареек, и плесень между страницами старой книги.
Настольная лампа жужжала, работая в таком низком режиме, что ее нить накала едва светилась, смягчая черты Шринк. Все носители по мере старения начинают все больше походить на полноценных инфернов – жилистые, с огромными глазами и красивые особой, мрачной красотой. У них слишком мало плоти, чтобы покрываться морщинами; паразит выжигает калории, словно при марафонском забеге. Даже проведя практически целый день в бистро, я снова был немного голоден.
Спустя несколько мгновений она сложила пальцы домиком и уставилась на меня:
– Итак, позволю себе предположить…
Именно так доктор Проликс начинала каждый разговор, объясняя, что у меня в голове. Она не относится к той школе психиатров, которые тратят время на фразы типа «как ты себя чувствуешь». Я заметил, что голос у нее имел тот же сухой тембр, что у Сары, и вызывал ассоциации с мертвыми, шуршащими листьями.
– Ты в конце концов достиг своей цели, – продолжила она. – И все же чувство освобождения, которого ты так долго ждал и искал, на поверку оказалось совсем не таким, как тебе думалось.
Я вздохнул: в визитах к Шринк самое худшее, что она читает меня словно раскрытую книгу. Однако я решил не облегчать ей жизнь и пожал плечами:
– Не знаю. Я целый день пил кофе и ждал, пока разойдутся облака, а потом еще Сара устроила потасовку.
– О6ычпо чем сложнее ответить на вызов, тем большее удовлетворение испытываешь в случае vдачи. Уж никак не меньшее.
– Легко вам говорить.
Синяки на груди все еще пульсировали болью, ребра гудели, сращиваясь.
– Хотя на самом деле какая там потасовка… Сбивает с толку другое – Сара узнала меня. И назвала мое имя.
Глаза доктора Проликс стали еще больше:
– А как вели себя другие твои подружки, когда ты их поймал? Не разговаривали с тобой?
– Нет. Увидев мое лицо, они вопили.
Она мягко улыбнулась:
– Значит, они любили тебя.
– Сомневаюсь. Для этого никто из них не знал меня достаточно хорошо.
Кроме Сары, которую я встретил до того, как стал заразным. Все остальные женщины, с которыми у меня возникали отношения, начинали меняться спустя несколько недель.
– Но они, наверное, испытывали к тебе те или иные чувства, иначе проклятие не сработало бы. – Она улыбнулась. – Ты очень привлекательный парень, Кэл.
Я смущенно откашлялся. Услышать комплимент от пятисотлетней дамы – все равно как если бы твоя тетушка сказала, что ты клевый. В обоих случаях это ни о чем не говорит.
– Кстати, как у тебя с этим? – спросила она.
– С чем? С вынужденным воздержанием? Просто замечательно. Я в восторге.
– Ты не пробовал этот трюк с резиновой лентой?
Я поднял руку. Шринк посоветовала мне носить на запястье резиновую ленту и хлопать ею каждый раз, когда мною овладевают сексуальные фантазии. Если не ошибаюсь, называется такой метод негативным подкреплением, все равно как при каждом проступке лупить своего пса свернутой газетой.
– М‑м‑м… Немного чувствительно, да?
Можно было и не смотреть на свое запястье: оно выглядело так, словно браслет был скручен из колючей проволоки.
– Развитие идеи резиновой ленты.
Она сочувственно улыбнулась:
– Не возражаешь, если мы вернемся к Саре?
– Пожалуйста. По крайней мере, что касается ее, я знаю: она действительно любила меня. – Я вытянулся в кресле, ощущая, как скрипят все еще чувствительные ребра. – Вот что удивительно, однако. Она обосновалась наверху, там, где, знаете, эти огромные, выходящие на реку окна. Оттуда прекрасно виден Манхэттен.
– Ну и что тут странного, Кэл?
Я старался не встречаться со Шринк взглядом, но смотреть в пустые глаза кукол было еще невыносимее. В результате я уставился в пол, откуда любой крошечный катышек пыли неотвратимо затягивало к доктору Проликс.
– Сара любила Манхэттен. Улицы, парки, вообще все. Она собрала коллекцию фотоальбомов с видами Нью‑Йорка, знала историю многих зданий. Как она могла выносить открывающийся из окон городской пейзаж на фоне неба? – Я вскинул взгляд на доктора. – Может такое быть, чтобы ее проклятие как‑то… ну, разрушалось, что ли?
Шринк снова сложила пальцы домиком и покачала головой.:
– «Разрушалось» – неподходящее слово. Проклятие способно действовать самыми таинственными способами. И мои пациенты, и легенды рассказывают об одержимости особого рода. Люди твоего поколения называют это преследованием, по‑моему.
– Ну, может быть. Что вы имеете в виду?
– Проклятие порождает невероятную ненависть к тому, что прежде было предметом любви. Но это вовсе не означает, что сама любовь угасает.
Я сосредоточенно нахмурился:
– Мне казалось, что суть как раз в этом – в отрицании всей прошлой жизни.
– Да, но человеческое сердце – непостижимо. Любовь и ненависть могут существовать в нем бок о бок. – Доктор откинулась на спинку кресла. – Тебе девятнадцать, Кэл. Приходилось ли тебе слышать о человеке, отвергнутом возлюбленной, но пожираемом яростью и ревностью, который никак не может от нее отстраниться? Следит издалека, незаметно, но внутренне весь кипит. Эмоции раздирают его – ненависть, смешанная с яростной одержимостью, а иногда даже приправленная искаженной любовью в своем роде.
– Ну да. Это можно назвать преследованием. Что‑то типа рокового влечения, верно?
– Да. «Роковое» – самое подходящее слово. Среди не‑мертвых такое тоже случается.
Дрожь пробежала у меня по спине. Только по‑настоящему старые охотники употребляют слово «не‑мертвые», но, согласитесь, оно производит впечатление.
– Существуют легенды, – продолжала она, – а в моих файлах зафиксирован один современный случай. Некоторые не‑мертвые находят точку равновесия между влечением к предметам своей прежней одержимости и отвращением проклятия. Они живут на острие ножа, все время в положении тяни‑толкай.
– Хобокен, – сказал я.
«И моя сексуальная жизнь, если уж на то пошло».
Мы помолчали. Мне припомнилось лицо Сары после того, как таблетки подействовали. Она смотрела на меня без ужаса. Интересно, Сара когда‑нибудь преследовала меня после исчезновения из моей жизни, подглядывала из темноты, желая бросить последний взгляд, прежде чем проклятие Манхэттена загонит ее на другой берег реки?
– Не может ли это означать, что Сара чуть больше человек, чем большинство инфернов? После того, как я дал ей таблетки, она захотела еще раз взглянуть па фигурку Элвиса… ну, проклятие, которое я взял с собой. Она попросила меня об этом.
Доктор Проликс вскинула бровь:
– Кэл, уж не вообразил ли ты, что Сара может полностью выздороветь?
– М м м… А что, нет?
– И что когда‑нибудь вы будете вместе? Что ты снова сможешь иметь возлюбленную твоего возраста, которую нельзя заразить, поскольку она уже больна?
Я сглотнул ком в горле и отрицательно покачал головой, не испытывая желания снова выслушивать лекцию на тему: развившиеся инферны никогда полностью не выздоравливают.
Можно держать паразита в подчинении с помощью лекарств, но целиком уничтожить его трудно или, скорее, невозможно. Словно солитер, поначалу он микроскопический, но постепенно растет, заполняя ваше тело различными частями себя. Обвивает позвоночник, создает цисты в мозгу – изменяет все ваше существо под свои нужды. Даже если удалить его хирургическим путем, в костном или головном мозгу останутся яйца. Симптомы можно контролировать, но стоит пропустить одну таблетку, одну инъекцию или просто случится по‑настоящему скверный день, вы снова превратитесь в дикого, смертельно опасного зверя. Сару никогда нельзя будет выпустить на свободу, в общество нормальных людей.
Хуже того, произведенные паразитом ментальные изменения носят долговременный характер. Как только проклятие отключает регуляторы в мозгу инферна, чрезвычайно трудно убедить ее (или его), что раньше она действительно любила шоколад. Или, скажем, парня из Техаса по имени Кэл.
– А такого не бывает – чтобы одни инферны поправлялись лучше других? – спросил я.
– Грустно, но факт – для большинства таких, как Сара, борьба не кончается никогда. Она может всю оставшуюся жизнь находиться в этом положении, на грани между проклятием и одержимостью. Незавидная судьба.
– А я никак не могу помочь? – Я сам удивился прозвучавшему вопросу.
В больнице, где лечат инфернов, мне бывать не приходилось. Все, что я знал, это расположение: где‑то в пустынной местности, в Монтане, на безопасном расстоянии от городов. Выздоравливающие инферны обычно не жаждут видеть своих бывших бой‑френдов, но, может, Сара поведет себя иначе.
– Хорошо знакомое лицо может помочь процессу лечения на какое‑то время. Но только после того, как в тебе самом уляжется беспокойство, Кэл.
Я обмяк в кресле:
– Даже не понимаю, откуда растут ноги моего беспокойства. Сара меня волнует, это правда. Думаю, я все еще… – Я махнул рукой, скрывая волнение. – У меня просто пока нет ощущения, что… дело сделано.
Шринк глубокомысленно покивала:
– Возможно, потому, что оно и впрямь пока не сделано. Необходимо уладить еще одну проблему – с твоей предшественницей.
Я вздохнул; уже тысячу раз обсуждал все это прежде с доктором Проликс, с другими охотниками и с самим собой. Без толку. У вас закономерно должен возникнуть вопрос: если Сара была моей первой настоящей подружкой, где я подхватил болезнь? Хотелось бы мне это знать.
Хорошо, я, конечно, знаю, как это произошло, и точную дату и примерное время. В конце концов, трудно забыть, когда утратил девственность. Но чего я действительно не знаю – кто она такая. В смысле, мне известно ее имя – Моргана. Только имя. Большая проблема состоит в том, что я не помню где. Никаких зацепок. Ну, кроме одной: «Багамалама‑Диндон».
Это произошло спустя всего два дня после того, как я впервые попал в Нью‑Йорк, прилетел на самолете из Техаса, весь из себя такой полный готовности приступить к учебе в колледже. Я уже тогда решил, что буду изучать биологию, хотя и слышал, что это трудный предмет. Как мало я тогда знал.
Я даже не могу сказать точно, в каких частях города шатался. У меня уже возникло общее представление о верхней, деловой части города и нижней, где располагались жилые кварталы. На самом деле они не находятся на севере и на юге, о чем свидетельствовали показания компаса. (Не смейтесь, это штука полезная.) Я почти точно уверен, что все произошло где‑то в деловой части города, потому что здания там были не так уж высоки, а на улицах той ночью было немало народу. Помню подернутое рябью отражение фонарей на воде, так что, очень может быть, я находился где‑то неподалеку от Гудзона или Ист‑Ривер.
И я помню «Багамалама‑Диндон» – это такой алкогольный напиток. Тогда еще мое обоняние не было сверхчеловеческим, но, уверен, в напитке присутствовал ром. Ну, если не ром, то что‑то другое спиртное, и его было много. И еще что‑то сладкое. Может, ананасовый сок, который делает «Багамаламу‑Диндон» кузиной «Багамы‑Мамы».
Рецепт «Багамы‑Мамы» теперь можно найти в Гугле или в кулинарных книгах в разделе «Коктейли». В него входят: ром, ананасовый сок и ликер под названием «Нассо Ройял»; и, естественно, его придумали на Багамских островах. Однако в «Багамаламе‑Диндон» было гораздо больше смутно различимых ингредиентов. После того как я узнал, что заразился, и понял, кто, скорее всего, это сделал, я обыскал все бары в Гринвич‑Виллидже, какие только смог найти, но не обнаружил ни одного бармена, знающего, как приготовить этот коктейль. И даже такого, который хотя бы слышал о нем. Как и Моргана, «Багамалама‑Диндон» пришла из тьмы, совратила меня и исчезла.
Эти поиски не пробудили во мне никаких воспоминаний – ни туманных образов автоматов для игры в пинбол, ни внезапных проблесков длинных темных волос Морганы и ее бледной кожи. И быть носителем вовсе не означает иметь бледную кожу и облик с оттенком готики. Давайте будем реалистами. Моргана, скорее всего, просто изначально имела и то и другое, но даже не подозревала, что вот‑вот превратится в кровожадного маньяка. Если, конечно, не была тем, кем стал я – носителем. Но таким, который балдеет, превращая любовников в инфернов.
Как бы то ни было, с тех пор я ее не видел. И вот то немногое, что я помню. Я сидел в баре в Нью‑Йорке и думал: «Класс! Я сижу в баре в Нью‑Иорке». Наверное, та же мысль вертелась в головах множества недавно прибывших сюда первокурсников. Я пил «Багамалама‑Диндон», потому что сидел в баре под названием «Дом "Багамалама‑Диндон"». Так было написано на вывеске снаружи.
Рядом со мной уселась бледная женщина с длинными темными волосами и сказала:
– Что, черт побери, это за штука?
Может, ее вопрос спровоцировал плавающий в моем коктейле замороженный банан. Я внезапно почувствовал себя немного глупо.
– Ну, это коктейль, который подают здесь. Так сказано на вывеске у входа.
– Хороший?
Он был хороший, но я просто пожал плечами:
– Ага, сладковатый, правда.
– В нем есть что‑то женственное, тебе не кажется?
Мне казалось. Коктейль почему‑то с самого первого мгновения вызывал у меня смутное чувство смущения, замороженный банан подпрыгивал в такт музыке. Однако другие парни в баре, казалось, ничего не замечали, а все они выглядели очень круто в кожаных гетрах и прочих причиндалах.
Я утопил банан в коктейле, но он снова выскочил наверх. Не потому, что был такой надоедливый, просто удельная плотность замороженного банана ниже, чем рома и ананасового сока.
– Ничего не могу сказать насчет женственности, – сказал я. – По мне, он выглядит как парень.
Она улыбнулась, уловив мой акцент, и спросила, немного коверкая слова:
– Ты ведь нездешний, да?
– Да. Из Техаса. – И отпил глоток.
– Техас? Вот это да, черт возьми!
Она хлопнула меня по спине. За прошедшие два дня я уже успел понять, что Техас – это в некотором роде бренд. Быть из Техаса гораздо круче, чем из любого просто узнаваемого штата типа Коннектикут, или Флорида, или – ха! – Южная Дакота. Если ты из Техаса, тебя замечают.
– Я тоже хочу такой, – сказала она бармену, указав на мой «Багамалама‑Диндон».
Тот кивнул. Тут она и сообщила, что ее зовут Моргана.
Мы надирались коктейлями. В результате мои воспоминания о последующих событиях становились все менее отчетливыми. Но я помню, что у нее был кот, ТВ с плоским экраном, черные сатиновые простыни и характерная насмешливая манера говорить – и все. За исключением того, что, когда я проснулся на следующее утро, меня выставили из незнакомой квартиры, потому как ей срочно надо было куда‑то уходить, и вид у нее был при этом смущенный. Похмелье оказалось таким тяжелым, что я еле нашел дорогу домой. К тому времени, когда я добрался до общежития, у меня напрочь выскочило из головы, откуда начался мой путь.
Результатом этого происшествия стали вновь обретенная уверенность в общении с женщинами, медленно проявляющие себя супервозможности и тяга к мясу с кровью.
– Мы уже не раз обсуждали то, как я заразился, но я по‑прежнему ничем не могу помочь вам.
– Речь не идет о помощи мне, – жестко ответила доктор. – Ты не примиришься с болезнью, пока не найдешь источник своих бед.
– Ну да, но я же пытался. Однако, как вы уже говорили, она, наверное, уехала куда‑то, или умерла, или еще что‑нибудь в этом роде.
Что именно с ней произошло, по‑прежнему оставалось тайной. Если бы Моргана все еще околачивалась где‑нибудь поблизости, мы находили бы результаты ее «работы» – по всему городу появлялись бы новые инферны, море крови всякий раз, когда она подцепляла бы в баре какого‑нибудь молодого глупого техасца. Или, по крайней мере, несколько трупов время от времени.
– В смысле, с тех пор прошло уже больше года, а у нас по‑прежнему никакой зацепки.
– Не было никакой зацепки, – сказала она и зазвонила в маленький тонкоголосый колокольчик.
Где‑ то за пределами видимости, но в пределах слышимости ее помощник застучал по клавиатуре компьютера. Спустя несколько мгновений загудел принтер, стоящий по мою сторону красной линии.
– Это совсем недавно попало мне в руки, Кэл. Теперь, когда улажена проблема с Сарой, думаю, тебе будет интересно взглянуть.
Я встал, подошел к принтеру и дрожащими пальцами взял теплый лист бумаги, скользнувший в его лоток. Это оказался отсканированный рекламный листок, какие часто раздают на улицах.

БАР ДИКА СНОВА РАБОТАЕТ!  
– Семь дней в неделю –  
Отдел здравоохранения не смог нас закрыть!  
Уникальный «Дом "Багамалама‑Диндон"»  

Снова сложив пальцы домиком, доктор Проликс смотрела, как я читаю:
– Не хочешь выпить? – спросила она.

4
ТОКСОПЛАЗМА

Бросьте жребий. Зад? Расслабьтесь. Голова? О, да у вас в мозгу живут паразиты! Все правильно. У половины из нас в голове живет паразит Toxoplasma gondii. Но пока не настолько сильный, чтобы пробуравить мозг.
Токсоплазма – паразит микроскопического размера. Обычно иммунная система человека держит его в ежовых рукавицах, так что, если он у вас есть, вы, скорее всего, никогда об этом не узнаете. Фактически токсоплазма не хочет быть у вас в голове. Пойманная в ловушку внутри вашего прочного черепа, подвергающаяся нападению иммунной защиты, она не может отложить яйца, а это означает, что для нее большая эволюционная игра окончена.
Гораздо охотнее токсоплазма жила бы в пищеварительной системе вашего кота, ела кошачью еду и откладывала яйца. Потом, стоило бы котику покакать, яйца выбрасывало бы на землю, где они дожидались бы других бегающих там созданий. К примеру, крыс.
Одно короткое замечание о крысах: они очень часто служат для паразитов в некотором роде поездами, перенося их с места на место. В своей работе мы называем такое существо переносчиком инфекции. Крысы ходят по всему миру и размножаются словно ненормальные. Попасть на «Крысиный экспресс» – один из главных способов, которым распространяются самые разные заболевания.
Проникнув в крысу, токсоплазма начинает производить изменения в ее мозгу. Если нормальная крыса столкнется с чем‑то, пахнущим, как кошка, она пугается и убегает. Однако зараженным токсоплазмой крысам нравится запах кошек. Кошачьи «пи‑пи» вызывают у них любопытство, и они будут рыскать часами, пытаясь найти источник этого запаха. А он не что иное, как кошка, которая съест их. В результате токсоплазма счастлива, потому что больше всего на свете хочет жить в кошачьих кишках.
У помешавшихся на паразитах есть сентенция, характеризующая то, чем коты являются для токсоплазмы: «конечный организм‑хозяин». В конечном организме‑хозяине паразит может жить припеваючи сколь угодно долго, есть на халяву, иметь множество детишек. Большинство паразитов живут в нескольких видах животных, но все они стремятся добраться до своего конечного хозяина… это рай для паразитов.
Чтобы попасть в свой рай, токсоплазма контролирует разум. Заставляет крысу разыскивать кошку и быть сожранной. Жуть, правда?
Однако с людьми ничего такого не произойдет, верно?
Ну, может быть. Однако никто реально не знает, что именно токсоплазма делает с людьми. Исследователи собирают группу людей с токсоплазмой и без нее, тестируют их, изучают привычки, расспрашивают друзей. И вот что они выясняют.
Зараженные токсоплазмой мужчины бреются не каждый день, редко носят галстуки и не любят подчиняться правилам социального общения. Зараженные токсоплазмой женщины любят тратить деньги на наряды и имеют склонность заводить множество друзей. Остальные люди считают их более привлекательными, чем незараженных женщин. В общем и целом исследователи выяснили, что инфицированные люди интереснее для окружающих.
С другой стороны, людям без токсоплазмы в мозгу нравится следовать правилам. Если вы одолжите им денег, они с большей степенью вероятности вернут их. На работу они приходят вовремя. Мужчины реже участвуют в драках. Женщины имеют меньше бой‑френдов. Можно ли это считать результатом воздействия токсоплазмы?
Слишком жуткое предположение, правда? Должно быть другое объяснение. Может, некоторые люди всегда ненавидели ходить на работу вовремя и им нравилось иметь дома кошку, потому что кошки тоже не ходили бы на работу вовремя, если бы им надо было ходить на работу. Эти люди взяли в дом кошку и после обзавелись токсоплазмой.
Может, другая половина человечества, те, которым нравится следовать правилам, обычно предпочитала собак. Принести. Сидеть. Ждать. В результате их мозги остались свободны от токсоплазмы. Может, существуют два типа людей, отличающихся изначально. А может, и нет.
У паразитов есть одна особенность: в отношении них трудно сказать, кто они – уже вылупившееся дитя или яйцо. Может, на самом деле мы все роботы и все, что мы делаем, делается по приказу паразитов. В точности как эти вечно голодные, подергивающиеся улитки…
Вы и вправду любите своего кота? Или это токсоплазма в голове велит вам заботиться о котике, своем конечном хозяине, чтобы в один прекрасный день она тоже смогла насладиться раем для паразитов?

5
«БАГАМАЛАМА‑ДИНДОН»

Бар Дика изменился мало, в отличие от меня. И дело не только в том, что мои возможности значительно расширились. Я стал старше, умнее и уже год прожил в Нью‑Йорке. Теперь у меня был взгляд взрослого человека.
Выяснилось, что среди клиентов бара было немного женщин. Точнее говоря, они вообще отсутствовали. Просто компания парней в кожаных крагах играли в бильярд, пили пиво, время от времени принимали «стаканчик Джелло», слушали смесь кантри и классического диско.
Я испытал чувство облегчения, честно. Я мог торчать тут без необходимости и таращиться исключительно в свой стакан, чтобы избежать контакта с горячими девчонками. Даже лучше того – любая нормальная женщина, которая постоянно заглядывает сюда, бросается в глаза, точно банан в стакане виски со льдом. Конечно, кто‑нибудь да вспомнит высокое бледное создание в длинном черном платье, клеящееся к заблудшим техасцам.
– Будете пить? – спросил бармен.
Я кивнул; небольшой стимул может подстегнуть мои ускользающие воспоминания.
– «Багамалама‑Диндон», пожалуйста. Бармен вскинул бровь, повернулся и позвонил
в висящий над стойкой колокольчик. Парни, играющие в бильярд в задней части бара, захихикали, а внутри моей головы что‑то вынырнуло из облака воспоминаний. «Дин!» – сказал мой мозг, и я вспомнил, что всякий раз, когда заказывали «Багамалама‑Диндон», звонили в специальный колокольчик. Вот откуда «Диндон» как часть названия.
Ну, до некоторой степени. Я смотрел, как бармен достает из морозильника банан, кладет его в высокий стакан, наливает ром, таинственный сок из пластиковой тары с надписью «Б/С» и в конце концов очень осторожно слой красного ликера. Я ощутил запах, напоминающий лекарство от кашля.
– «Нассо Ройял»? – спросил я. Бармен кивнул:
– Да. Я должен вас помнить?
– Вы имеете в виду, по тем временам, когда отдел здравоохранения еще не закрыл вас? – спросил я.
– Ну да. Хотя ваше лицо мне не слишком знакомо.
– На самом деле я был здесь всего один раз. Но у меня была подружка, которая часто заглядывала сюда. По имени Моргана.
– Моргана?
– Да. Высокая, темноволосая, с бледной кожей. Черная одежда. Такого, знаете, готического типа.
Пауза.
– Женщина?
– Да.
Он покачал головой:
– Не припоминаю. Вы уверены, что попали туда, куда надо?
Я опустил взгляд на «Багамалама‑Диндон»; затопленный «Нассо Ройял» банан смотрел на меня, точно налитый кровью глаз. Я сделал глоток, и язык омыл сладкий вкус тропического фрукта, насыщенный отслоившимися частицами замороженного банана. Та ночь более чем год назад затопила мой разум, принесенная обжигающим вкусом темного рома и ананаса.
– Абсолютно, – ответил я.
Мне только и оставалось, что напиваться. Бармен расспросил вокруг, но никто не помнил Моргану или хотя бы женщину готического облика, околачивавшуюся здесь в прежние времена. Может, как и я, она той ночью бродила по улице наобум.
С другой стороны, если обитавший в ней паразит уже вовсю нажимал на тайные пружины, заставляя ее испытывать острое сексуальное возбуждение, почему она выбрала мужской бар, где было меньше шансов, что ей повезет? (Или она так же не отдавала себе тогда отчета в том, что с ней происходит, как более молодой я? Хм‑м‑м.)
Колокольчик звонил снова и снова, я все больше наливался, и некоторые фрагменты воспоминаний о той ночи всплывали в памяти. Определенно там была река; я помню, как колыхались отражения уличных фонарей, когда мимо проходили суда. Мы с Морганой выпили достаточно «Багамаламы‑Диндон», чтобы ноги у нас слегка заплетались. Помню, я волновался, что она слишком сильно перевешивается через перила и мне придется прыгать в холодную воду, спасая ее, хотя я был не в состоянии даже выгулять собаку.
Мы прошли в самый конец длинной дамбы и стояли, глядя на реку. Это был Гудзон или Ист‑Ривер?
И потом новое воспоминание: в какой‑то момент я вытащил свой компас и заявил, что мы стоим лицом на северо‑запад. Это заставило ее рассмеяться. Но в таком случае это определенно Гудзон. Мы смотрели на Нью‑Джерси. Что произошло дальше?
Я силился пробиться сквозь туманные воспоминания, но мой разум зациклился на образе отражающегося в реке Нью‑Джерси – Хобокен по ту сторону воды уже манил меня. Сколько я ни бился, мне не удалось припомнить ни единого шага на всем пути до квартиры Морганы.
Рядом со мной возник парень, и я вернулся в настоящее. Несколько мгновений ушло на возвращение из грез «Багамаламы‑Диндон». Судя по запаху, парень только что вернулся в бар после перекура снаружи. На нем был новенький кожаный жилет, на лице выражение любопытства. Может, он слышал, как я расспрашивал о Моргане?
– Привет, – сказал я.
– Привет. Как тебя зовут?
– Кэл.
Мы обменялись рукопожатием.
– А я Дейв. Так что тебя интересует, Кэл?
Я на мгновение задумался. Нельзя же сказать ему, что меня на самом деле интересует: найти женщину, превратившую меня в психа со сверхчеловеческими способностями. Сделать следующий шаг в уничтожении моей «семьи» – уладить проблему с этой женщиной, отловить созданных ею инфернов и продолжать в том же духе, продвигаясь дальше по бесконечному, запутанному древу распространения паразита. Поэтому я мысленно вернулся к домашнему заданию, которое читал вчера утром в бистро, дожидаясь, пока разойдутся облака.
– Анкилостома, – ответил я.
– Анкилостома? – Он уселся рядом. – Никогда о ней не слышал.
Я сделал глоток своей третьей «Багамаламы‑Диндон».
– Ну, они проникают внутрь через ноги, выделяя энзимы, разрушающие кожную ткань, а потом путешествуют по кровеносной системе, пока не доберутся до легких. Возникает кашель. Тебе известно, что при кашле всегда заглатываются частички мокроты?
Он вскинул бровь, но признался, что да.
– Ну, вместе с мокротой заглатываются и яйца анкилостомы, они попадают в кишечник, где вырастают примерно с полдюйма длиной. – Я показал на пальцах длину анкилостомы. – И у них во рту вырастают зубы, похожие на кольца колючей проволоки. Они начинают вгрызаться в стенку кишечника и высасывать кровь.
До меня дошло, что по пьянке я вдаюсь в ненужные детали, и замолчал, проверяя, не утратил ли собеседник интереса.
– В самом деле? – чуть скучающим тоном поинтересовался он.
Я кивнул.
– Не стал бы я тебя обманывать, Дейв. Однако круче всего вот что. Они создают фактор, препятствующий свертыванию, что‑то типа антифриза для крови, и ранка не заживает. Вроде как образуется временная гемофилия, в одном конкретном месте. Кишечник так и будет кровоточить, пока анкилостома не получит свою дозу.
– Анкилостома, да?
– Так их называют.
Дейв покивал с серьезным видом, встал и с силой сжал мне плечо. На его лице возникло задумчивое выражение – казалось, он на мгновение образно представил себе нарисованную мной картину.
– Удачи тебе с этой штукой, – сказал он.
Я посчитал, что семь «Багамалам‑Диндон» должны сделать свое дело. И скорее всего, выпил больше, чем в первое посещение бара Дика, но теперь я стал старше и обладал сверхчеловеческими способностями. Я вполне профессионально поднялся со стула; ноги тоже двигались в достаточно хорошем ритме, прежде чем в первый раз сбиться на шарканье. Мой метаболизм усилился, и телу требовалось гораздо больше рома, чтобы оно начало выходить из подчинения.
Я решил попытаться повторить путь, проделанный год назад. Бармен кивнул мне и проводил взглядом с бесстрастным выражением лица, Дейв помахал рукой от бильярдного стола. На протяжении вечера он несколько раз подсылал ко мне своих приятелей расспросить об анкилостоме; все они выслушивали меня очень внимательно. Заодно я рассказал им кое‑что о кровяных сосальщиках. Так что вроде как не пил в одиночку.
Снаружи уличные фонари окружал оранжевый ореол, и стеклоасфальт поблескивал, словно кристаллы сахара на пирожке с лимоном и меренгой. Дыхание вырывалось паром, но тепло бара пропитало куртку, его щупальца обвивали меня, словно клубок печеночных червей. Да, согласен, мерзкий образ. Но я же слегка пьян.
Ноги сами несли меня к реке, но дороги до дома Морганы я по‑прежнему не помнил. Просто гравитация делала свое дело.
Катаясь на скейтборде по городу, я заметил, что земля холмом поднимается в центре Манхэттена и опускается к рекам, как будто соскальзывая со спины гигантского, вынырнувшего из гавани кита. По‑настоящему гигантского кита: склон едва заметен, его можно почувствовать только на скейтборде или мотоцикле или если ваши шаги «подмазаны» семью или около того «Багамаламами‑Диндон».
Чувствуя на ногах колеса, я без всяких усилий покатил к воде. Вскоре в конце улицы мелькнула поблескивающая в ночи река. Вдоль воды тянулась пешеходная дорожка. Чисто инстинктивно я свернул на север, но не по тротуару, а по проезжей части, что было не слишком умно. Мимо со свистом промчались несколько мотоциклистов и скейтбордистов, выкрикивая в мой адрес грубые замечания. Я отвечал довольно неуважительно. Расставшись с теплой компанией бара Дика «Багамалама‑Диндон», я превратился в недружелюбного типа.
Однако мое настроение мгновенно улучшилось, когда я увидел дамбу. Она уходила в воду и длиной была с футбольное поле. С разных ее точек далеко по воде разносились плохо сочетающиеся между собой звуки множества стерео, на высоких столбах горели яркие фонари. Была ли это та самая дамба, где мы с Морганой стояли той ночью?
Существовал единственный способ выяснить это. Я потащился в дальний конец дамбы, стараясь не обращать внимания на целующиеся парочки и компании очень привлекательных девчонок на роликах. Достал свой надежный компас; его стрелка остановилась, указывая на север. Я стоял лицом на северо‑запад, в точности как и год назад.
Сделав глубокий вдох, ощутил в воздухе привкус соли, водорослей и моторного топлива; все это хорошо запомнилось мне еще по той ночи. Да, это наверняка то самое место. И что теперь? Я пристально смотрел на реку. С обеих сторон от меня из воды поднимались остовы заброшенных волноломов, похожие на гнилые черные зубы. Новые кусочки воспоминаний вставали на место, словно погруженная в волны картина постепенно проступала, становясь яснее.
Потом по ту сторону Гудзона я увидел темный силуэт массивного здания, три гигантские «глотки» которого открывались в реку. Паромный терминал Хобокена. Не осознавая этого, год назад я видел проблеск своего будущего.
Мои зоркие глаза инферна разглядели в окнах второго этажа мерцание огней. Доктор Крыса все еще была там, наверняка в сопровождении десяти – двадцати своих коллег из отдела исследований и разработок, изучала гнездовья и привычки «семьи» Сары, взвешивала и оценивала первых отравившихся крыс. Может быть, разыскивала большую редкость – «крысиного короля», группу крыс со сплетенными хвостами, передвигающихся как единое целое, точно псы, ведомые профессиональным дрессировщиком с десятью поводками в руке.
С исчезновением Сары ее «семья» на протяжении нескольких последующих дней распадется, растечется по ближайшим проулкам и канавам, словно вода после осенней бури. Интересно, будут крысы скучать по ней? Получают ли они от своих инфернов не только объедки, но и нечто большее? Скажем, чувство сопричастности? Мысль об этих осиротевших созданиях расстроила меня, я перевел взгляд на Манхэттен. И почувствовал, как сердце пропустило удар. Передо мной, прямо по ту сторону шоссе, стоял тонкий, как карандаш, многоэтажный дом.
Личности домов проявляются через окна – как у людей через глаза. Этот дом имел шизофренический вид. На нижних этажах жались друг к другу крошечные балконы, однако на верхнем тянулись огромные окна от пола до потолка, широко и, казалось, удивленно распахнутые. Я вспомнил, как Моргана, хихикая и сжимая мою руку, кивнула на это здание.
– Вон там я и живу! – сказала она, тем самым помечая момент, когда я абсолютно дозрел до того, чтобы уложить меня в койку.
«Как, черт побери, человек может забыть такой момент?» – удивлялся я.
Потрясенно качая головой, я потащился по дамбе обратно.
Первая сложность – проникновение внутрь. Забавно, но я совсем не помнил, что Моргана жила в таком роскошном здании: вид на реку и спаренные квартиры, отделанный мрамором и медью вестибюль, портье в униформе, перед которым поблескивали экраны шести мониторов наблюдения. Дайте мальчику потерять невинность, и он много чего забудет.
Прячась за газетными киосками на другой стороне улицы, я дожидался, пока появится компания обитателей дома моего возраста или около того, немного подвыпивших и в достаточном количестве, чтобы присоединиться к ним незамеченным. Я рассчитывал следом за ними проникнуть в здание. Конечно, если мне по‑настоящему повезет, я смогу увидеть саму Моргану. И скажу я ей: «Привет, тебе известно, что ты носитель вампиризма? Как ты уживаешься с этим?»
Время тянулось медленно, ночь становилась все холоднее и холоднее. Дующий с реки ветер уже не воодушевлял, резкий, почти свирепый, он по‑звериному подвывал, путаясь в проводах, и продувал насквозь. Кайф «Багамаламы‑Диндон» начал проходить, и мой организм затребовал повысить уровень сахара в крови, проще говоря безапелляционно заявил: «Хочу жрать». Весь мой сегодняшний обед состоял из семи замороженных бананов, маловато для прожорливого паразита. «Плохой «хозяин», – мысленно ругал я себя. – Голодный паразит может подтолкнуть к неразумному поведению». Хуже того, я чувствовал себя так, точно сам занимался преследованием, застряв где‑то между проклятием и одержимостью.
Вскоре после полуночи появился мой билет на проход внутрь. Три девушки и два парня, возраста учащихся колледжа, одетые для вечернего выхода. Они обменивались шутками все еще очень громко, поскольку в баре, где они провели вечер, приходилось перекрикивать общий шум. Я выбрался из укрытия и двинулся через улицу с таким расчетом, чтобы оказаться у наружной двери одновременно с ними. Они были так увлечены диспутом на тему: какую же пиццу заказать, что вряд ли заметили меня.
– Побольше сыра. При похмелье помогает, – сказал один парень.
Остальные рассмеялись и высказались за две большие – одну с грибами и одну с перцем, но в обе добавить сыр. По мне, после поглощенного недавно спиртного звучало очень даже неплохо. Когда мы все оказались у двери, я постарался сделать вид, будто заинтересовался спором. Портье через стекло одарил нас усталой, снисходительной улыбкой узнавания. Одна из женщин взялась за ручку, внутренняя дверь отъехала, на нас хлынул теплый воздух, и я оказался внутри.
Двигаясь вместе с ними через вестибюль к лифту, я заметил, что женщина, которая открывала дверь, оглянулась на меня с вопросительным, обеспокоенным выражением лица. Я ответил ей ничего не выражающим взглядом. Рядом с ней было четверо, и она не должна была так нервничать из‑за какого‑то незнакомца, но иногда у обычных людей возникает странное чувство рядом с нами, представителями отряда хищников.
Конечно, у меня тоже при виде нее возникло странное чувство. Хотя и другого рода. На ней была кожаная куртка поверх короткого клетчатого платья, не доходившего до колен, зато челка угольно‑черных волос оказалась чересчур длинна, почти прикрывая карие глаза. Мне понадобилось мгновение, чтобы поняты в те дни, когда я еще не желал всех женщин без разбора и в любое время суток, она была бы только моей.
Ее друзья продолжали щебетать, а она все поглядывала на меня, но скорее задумчиво, чем подозрительно. В какой‑то момент она очень соблазнительным образом провела языком по губам. Меня пробрала дрожь, и я с трудом отвел взгляд.
«Плохой носитель», – выбранил я себя и мысленно щелкнул резинкой по запястью. Лифт звякнул, открылся, и мы вшестером набились туда, я в самый угол. Общее согласие по поводу пиццы снова распалось, и все, кроме девушки в кожаной куртке, возобновили спор. Отражаясь от блестящих металлических стен, их голоса звучали пронзительно.
Потом я ощутил запах… жасминового шампуня. Я поднял взгляд и увидел, что девушка провела рукой по волосам. Пробившись сквозь пропитавший одежду запах сигарет и источаемый дыханием алкоголь, этот аромат донес до моего носа ее запах – кожи и природного сала на пальцах.
Я снова содрогнулся.
Она нажала кнопку седьмого этажа и спросила меня:
– Вам какой?
Я посмотрел на кнопки с первого по пятнадцатый, расположенные тремя колонками (без тринадцатого). Попытался представить себе, как Моргана поднимает руку и нажимает одну из них, однако запах жасмина замутил мне мозги. Инъекция «Багамаламы‑Диндон», пробудившая память, больше не действовала.
– Так какой вам этаж? – медленно переспросила девушка.
– М‑м‑м… я… ну… – ухитрился проблеять я, хотя в горле внезапно пересохло. – Вы знакомы с Морганой?
Она замерла, все еще держа палец над кнопками. Остальные неожиданно смолкли и вытаращились на меня.
Лифт медленно полз вверх.
– Моргана с седьмого этажа? – спросила она.
– Да… кажется. В конце концов, как много Морган может жить в одном доме?
– Эй, это не та, которая… – начал один из пар ней, но остальные зашикали на него.
– Она переехала прошлой зимой, – ровным, хорошо контролируемым голосом сказала девушка в кожаной куртке.
– Вот беда! Давненько. – Я фальшиво улыбнулся ей. – Вы случайно не знаете, где она теперь живет?
Она покачала головой.
– Понятия не имею.
Лифт открылся на седьмом этаже. Воздух при этом пришел в движение, и я почувствовал новый запах, пробившийся сквозь ароматы сигарет, алкоголя и даже жасмина. На меня ощутимо пахнуло страхом. Имя Морганы напугало их.
Все, кроме девушки в кожаной куртке, быстро, в молчании вывалились наружу. Она застыла на месте, с такой силой нажимая кончиком пальца на кнопку «ОТКРЫТЬ ДВЕРЬ», что он побелел. И пристально смотрела на меня, как будто пытаясь вспомнить, кто я такой. Или, может, вычислить, почему при виде меня волосы на затылке у нее шевелятся.
Нужно было опустить взгляд, послав тем самым классический сигнал, согласно лекции «Поведение млекопитающих»: «Я не хочу нападать на тебя». Люди иногда приходят в большое волнение, чувствуя со стороны нас угрозу, и мне не хотелось, чтобы девушка пожаловалась портье, что я прокрался вместе с ними.
Однако ее взгляд буквально заворожил меня.
– Тогда я, наверное, просто пойду. – Я прислонился к стене лифта.
– Да, конечно.
Она сделала шаг к выходу, не сводя с меня пристального взгляда. Дверь начала закрываться, но в последний момент она сунула между створками руку. Послышался щелчок, и дверь снова рывком открылась.
– Не задержишься на минуточку, парень? – попросила она. – Может, ты сумеешь кое‑что мне объяснить.
Квартира 701 наполнила меня ощущением deja vu. Длинная, узкая гостиная с кухонькой на одном конце. На другом стеклянная дверь выходила на крошечный балкон с видом на реку и призрачные огни Нью‑Джерси. Еще две двери вели в ванную и маленькую спальню.
Классическая для Манхэттена односпальная квартира высокого уровня, но дьявол, как известно, кроется в деталях: безупречный холодильник, реостаты вместо обычных выключателей, причудливые бронзовые ручки на дверях… все посылало мне волны узнавания.
– Она жила здесь? – спросила я.
– Моргана? Черт, нет.
Девушка скинула куртку и бросила ее на кресло. Остальные четверо так и не разделись, заметил я. Выражение их физиономий напомнило мне участников вечеринки в тот момент, когда копы включили свет; и молчали они, словно воды в рот набрали.
– Она жила дальше по коридору.
Я кивнул. Надо полагать, в этом доме все квартиры выглядят примерно одинаково.
– Ты была знакома с ней?
– Ласи въехала сюда после того, – ответил один из парней.
Остальные тут же наградили его выразительными взглядами типа «заткнись!».
– После чего? – заинтересовался я.
Девушка молчала.
– Давай же, Ласи! – сказал парень. – Ты ведь собираешься показать парню ту штуку, правда? Вот почему ты попросила его остаться?
– Роджер, может, закажешь пиццу? – резко бросила Ласи.
Что‑ то бормоча, он удалился на кухню. Я слышал, как он резко нажимал кнопки телефона, а потом уязвленным тоном заказал пиццу и чтобы непременно побольше сыра.
Три других приятеля Ласи уселись, так и не сняв верхней одежды.
– Насколько хорошо ты знал Моргану? – спросила Ласи.
Мы с ней по‑прежнему стояли, словно собирались перебрасывать друг другу шайбу, но за пределами тесного пространства лифта ее запах стал менее насыщенным, и мне было легче не таращиться на нее так маниакально.
Чтобы слегка отвлечься, я оглядел мебель: типично городской набор, старомодные кушетки и другие вещи со свалки, кофейный столик, покоящийся на двух деревянных ящиках. Этот убогий декор плохо сочетался с полированными полами и видом из окна на миллион долларов.
– На самом деле не очень хорошо, – ответил я и добавил, увидев, что она нахмурилась: – Но мы родственники.
Ложь, конечно. Однако, в конце концов, наши паразиты точно родственники. Это чего‑нибудь да стоит.
Ласи медленно кивнула.
– Вы родственники, но ты не знаешь, где она живет?
– Иногда ее не так‑то легко разыскать. – Я пожал плечами, словно это не имело особого значения. – Между прочим, меня зовут Кэл.
– А я Ласи. Послушай, Кэл, я никогда не встречалась с этой девушкой. Она исчезла до того, как я оказалась здесь.
– Исчезла?
– Переехала.
– И как давно это произошло?
– Я обосновалась здесь в начале марта. Насколько мне известно, к тому времени она уже месяц как переехала. Странная была девушка, если послушать жильцов этого дома.
– Странная?
– Самая странная на седьмом этаже, – тихо произнесла Ласи. – Люди говорят, они все тут были странные.
– Целый этаж странных жильцов?
Ласи пожала плечами. Я вскинул бровь. Жители Нью‑Йорка обычно общаются с соседями недостаточно, чтобы высказываться по поводу прежних владельцев, за исключением тех случаев, конечно, когда действительно есть что рассказывать. Интересно, что слышала Ласи?
Инстинкт, однако, подсказывал мне не давить на нее сейчас. Все пятеро по‑прежнему явно нервничали. И еще было что‑то, о чем Ласи не хотела говорить при остальных. Я чувствовал запах ее нерешительности, смешанной со странным смущением. Ей что‑то от меня было нужно.
Я вскинул раскрытые ладони, будто мне нечего скрывать.
– Ты сказала в лифте, что хочешь о чем‑то меня спросить?
Прикусив губу, Ласи надолго задумалась. Потом вздохнула и села в центре кушетки, заставив двух остальных девушек подвинуться в сторону.
– Да, может, ты сумеешь кое‑что объяснить мне, парень. – Она проглотила ком в горле и добавила, понизив голос: – К примеру, почему я плачу всего тысячу баксов в месяц за эту квартиру?
Остальные потрясенно замерли.
– Ты говорила, тысячу шестьсот, когда я здесь жил! – закричал из кухни Роджер.
Ласи закатила глаза:
– Это просто счет за междугородные разговоры. Ты вообще ничего не платил!
– Тысячу? Всего? – аж подскочила с кушетки одна из девушек. – Но у тебя же есть портье!
Даже ярость дьявола несравнима с той, которая овладевает жителями Нью‑Йорка, стоит им узнать, что у кого‑то дешевая квартира. И, учитывая лифт, портье в мраморном вестибюле и потрясающий вид на реку, я бы сказал, что эта квартира стоит не меньше трех тысяч в месяц. Или четыре? Точно я не знал, настолько это выходило за пределы моих возможностей.
– Что, тут нет всей этой бодяги с регулировкой арендной платы? – спросил я.
Ласи покачала головой.
– Дом построили только в прошлом году. В этой квартире я всего второй съемщик, как и остальные на седьмом этаже. Мы все въехали примерно в одно и то же время.
– Ты хочешь сказать, все первые съемщики съехали одновременно? – удивился я.
– Да, из всех, четырех квартир на седьмом этаже.
– Тысяча баксов? – сказал Роджер. – Классно! Теперь я готов гораздо лучше относиться к той штуке.
– Заткнись о той штуке! – отрезала Ласи и посмотрела на меня с сомнением. – В этом нет никакого смысла. Всю прошлую зиму я спала на кушетке у сестры в Бруклине, пытаясь найти жилье поближе к колледжу. Но на Манхэттене все слишком дорого, а жить вместе с кем‑то… этим я была уже сыта по горло.
– Ну, большое спасибо, – сказал Роджер.
– Но потом начальник моей сестры сказал, что у него есть сведения о доме, который нужно быстро заселить, – продолжала Ласи, проигнорировав его. – Целый этаж полностью съехал, им срочно требуются новые жильцы. Вот почему так дешево. Очень дешево. – Ее голос звучал безразлично.
– Ты не слишком рада этому, – констатировал я. – Почему?
– Мы подписали договор только на тот срок, на который он был заключен с первыми жильцами. Осталось всего два месяца. На седьмом этаже только и говорят о том, что арендную плату будут повышать, выживая нас одного за другим.
Я пожал плечами:
– А я‑то чем могу помочь?
– Ты знаешь больше, чем говоришь, парень, – решительно заявила она.
Уверенность в ее глазах не позволила мне даже рта открыть – я не стал ничего отрицать. Ласи пристально на меня посмотрела; теперь она совершенно точно знала, что никакой я не потерянный давным‑давно родственник.
– Здесь что‑то произошло, – продолжала она. – Нечто такое, что владельцы хотят скрыть. Мне нужно знать, что именно.
– Зачем?
– Это даст мне средство для достижения своей цели. – Она наклонилась вперед, с силой вцепившись в диванные подушки, аж костяшки пальцев побелели. – Я не собираюсь возвращаться к сестре на кушетку!
В точности как я сказал: ярость дьявола не идет ни в какое сравнение.
Я вскинул руки в знак капитуляции. Чтобы узнать от нее еще что‑нибудь, мне придется рассказать ей часть правды, но понадобится время на сочинение подходящей истории.
– Ладно. Я расскажу тебе, что знаю, – сказал я. – Но сначала… покажи мне ту штуку.
Она улыбнулась.
– Я как раз собиралась это сделать.
– Это такая крутая штука! – вставил Роджер.
Они явно уже делали это прежде. Не сговариваясь, две другие девушки выключили лампы около кушетки. Роджер щелкнул выключателем на кухне, вернулся к остальным и уселся со скрещенными ногами перед белым пространством стены, почти как если бы это был телевизионный экран.
Стало темно, комнату освещали только оранжевые отблески далеких уличных фонарей Нью‑Джерси и голубоватая полоска света ночника из‑под двери ванной. Другой парень встал с кресла, отодвинул его с нашего пути и развернулся таким образом, чтобы тоже видеть пустую белую стену.
– Это слайды, что ли? – спросил я.
– Ага. – Роджер захихикал и обхватил руками колени. – Включай проектор, Ласи.
Она заворчала, нырнула под кофейный столик, вытащила оттуда толстую свечу и коробок спичек. Осторожно – из‑за темноты – пересекла комнату, опустилась на колени перед белой стеной и прислонила свечу к плинтусу.
– Чуть подальше, – посоветовал Роджер.
– Заткнись! – огрызнулась Ласи. – Я делала это чаще тебя.
В ее руке вспыхнула спичка, она поднесла ее к фитилю. Еще до того, как аромат сандалового дерева хлынул в мои ноздри, я почувствовал человеческий запах нервного предвкушения.
Стена замерцала, словно пустой киноэкран, крошечные выпуклости штукатурки отбрасывали удлиненные тени, точно миниатюрные горы на закате. Крапчатая текстура стены проявилась сильнее, и мое зрение инферна, обостряющееся в сумерках, отмечало каждый дефект. Я мог видеть, как торопливо, неровно двигались вверх и вниз валики, когда стену красили.
– На что мы смотрим? – спросил я. – На то, как неумело красили стену?
– Говорил же я! – воскликнул Роджер. – Отодвинь немного.
Ласи заворчала, но отодвинула свечу от стены. Появились слова…
Они слабо мерцали в полумраке, буквы расплывались. Чуть более темный слой краски проступал через верхнее покрытие, как часто случается, если домовладельцы не утруждаются грунтовкой стен.
К примеру, когда они сильно торопятся.
На стене появилось:
Как мИло что приДЕтся Съесть егО
Я подошел к стене, вблизи темный слой был менее заметен. Провел пальцами по буквам, дешевая краска на водной основе ощущалась сухой, как мел. Ногтем я процарапал краску на расстоянии примерно взрослой анкилостомы. Теперь темный цвет стал виден яснее. Я поднес ноготь к носу и принюхался.
– Парень, это странно, – заметил Роджер.
– Обоняние самое чувствительное из наших ощущений, Роджер, – объяснил я, не упоминая, к чему именно оно чувствительно: к этилмеркаптану, веществу, образующемуся на гниющем мясе и испускающему резкий запах.
Сделав один‑единственный вдох, ваш нос в состоянии засечь одну четырехмиллиардную долю грамма этого вещества. Мой нос был примерно в десять раз лучше. Также я не сообщил Роджеру, что, один раз понюхав, уверенно знал – надпись сделана кровью.
Хотя это была не только кровь. Отковырнув острым, как сталь, ногтем поверхностный, торопливо наложенный слой краски, я ощутил запах всех тканей человеческого тела. Железистый привкус крови смешался с мучнистым запахом костей, соленостью мышц, тухловатым запахом печени и этилмеркаптановои эманацией кожной ткани. Непрофессионалы прибегли бы к термину «хрящ».
Здесь были и другие, более резкие запахи – химических реактивов, с помощью которых пытались вывести надпись. Однако к тому времени, когда ее обнаружили, кровь уже глубоко впиталась в штукатурку, где и оставалась до сих пор. Ее закрасили, но буквы остались.
Нет, вы только подумайте: дешевая краска на водной основе? Что случилось с домовладельцами Нью‑Йорка?
– Какого черта ты делаешь? – спросила Ласи.
Я повернулся и увидел, что все сидят и таращатся на меня. Надо же, я забыл, как нормальным людям не нравятся, когда кто‑то принюхивается.
– Ну… – начал я, пытаясь найти приличное оправдание остатку рома в своем организме.
Что же сказать? Прозвенел звонок.
– Пицца прибыла! – Роджер вскочил и бросился к двери.
– Очень кстати, – пробормотал я.
У меня были основания чувствовать сильный голод.

6
ШАРИКИ ИЗ СЛИЗИ

У муравьев есть религия, и возникновению ее они обязаны шарикам из слизи. Все начинается с крошечного создания под названием Dicrocoelium dendriticum, но даже паразитологи не затрудняются его произносить. Мы говорим просто «ланцетовидная двуустка».
Как и большинство паразитов, двуустки зарождаются в животе. Живот – самое популярное место конечного «хозяина», как вы, может быть, заметили. А то! Что ни говори, в нем пища. В данном случае речь идет о коровьем животе.
Когда инфицированная корова откладывает «коровьи лепешки», как говорят у нас в Техасе, на пастбище вываливается множество яиц ланцетовидной двуустки. Ползет улитка и угощается коровьей лепешкой, любят они этим лакомиться. Яйца двуустки вызревают в животе незадачливой улитки и начинают буравить ее кожу, прокладывая себе путь наружу. К счастью для улитки, у нее есть способ защититься: слизь.
Слизь на коже улитки смазывает выбирающихся наружу двуусток, и таким образом улитка переживает их исход. Ко времени своего бегства двуустки оказываются заключены в шарики из слизи и неспособны самостоятельно передвигаться. Можете не сомневаться, по улиткам они не скучают.
Однако двуустки ничего не имеют против такого поворота событий. Более того, они хотят, чтобы их обволакивала слизь. Все это путешествие сквозь улитку для эволюции просто способ вымазать двуустку в слизи. Потому что теперь она готова для своего следующего хозяина – муравья.
А муравьи любят шарики из слизи. Шарики из слизи – деликатес, даже если внутри каждого несколько сотен двуусток. Поэтому раньше или позже какой‑нибудь невезучий муравей наталкивается на шарик из слизи, съедает его и ползет себе дальше с полным брюшком паразитов. Оказавшись внутри муравья, ланцетовидные двуустки быстро организуются и обретают способность установить контроль над разумом своей жертвы. Возможно, вы спросите: «А что, у муравьев есть разум?» Трудно сказать. Однако у них есть крошечные пучки нервов, по сложности нечто среднее между человеческим мозгом и пультом дистанционного управления ТВ. Несколько дюжин двуусток занимают позицию в каждом из нервных пучков и начинают воздействовать на поведение.
Вот так у муравья с двуустками внутри и возникает религия. Ну, примерно так. Днем он ведет себя нормально. Бегает туда и обратно, разыскивает пищу (возможно, новые шарики из слизи), общается в среде других муравьев. Для них от него по‑прежнему исходит здоровый запах, поэтому они не прогоняют его, как поступают с больными.
Однако когда наступает ночь, муравей делает нечто из ряда вон.
Уходит от остальных муравьев и лезет вверх по травяной былинке, стараясь забраться как можно выше. И там, под звездами, в полном одиночестве, он ждет. «О чем он думает в это время?» – всегда спрашиваю я себя.
Может, муравьи вообще не думают. Однако если они думают, может, им являются видения странных созданий, которые вот‑вот появятся и унесут их в другой мир, приблизительно как помешанные из «Секретных материалов» ждут в пустыне космический корабль, который увезет их с собой. Или, может, Dicrocoelium dendriticum действительно религия, и муравей думает, что, если проведет достаточно много ночей на былинке травы, к нему придет великое озарение. Почти даос, медитирующий на горе, или монах, постящийся в крошечной келье.
Мне хочется думать, что в свои последние мгновения муравей счастлив или по крайней мере испытывает облегчение, когда корова сжевывает былинку, на которой он сидит. И я точно знаю, что двуустки счастливы. В конце концов они снова вернулись в коровий живот.
Рай для паразитов.

7
ОПТИМАЛЬНАЯ ВИРУЛЕНТНОСТЬ

Той ночью я совсем не спал. Такого со мной еще никогда не бывало.
Конечно, я разделся, лег в постель и закрыл глаза, однако полностью бессознательного состояния не наступило. Разум продолжал гудеть – так бывает, когда заболеваешь, но еще не болен: голова немного кружится и медленно поднимается температура; это болезнь гудит на краю сознания, словно комар в темноте.
Шринк говорит, что я слышу звук борьбы иммунной системы с паразитом. Каждое мгновение в моем теле идет война: тысячи Т‑клеточных и Б‑клеточных антигенов атакуют рогатую голову зверя, высматривая его шипы в моих мышцах и позвоночнике, находят и уничтожают его споры, прячущиеся внутри видоизмененных красных кровяных телец. Паразит, естественно, отвечает ударами на удары, перепрограммируя мои ткани таким образом, чтобы питаться ими, запутывая иммунную защиту ложными сигналами тревоги и появлением фальшивых врагов. И эта партизанская война никогда не прекращается, но только лежа в тишине, я слышу ее.
Вы можете подумать, что постоянное сражение может разорвать меня на части или, по крайней мере, заставит днем чувствовать себя измотанным, однако для этого паразит слишком хорошо устроен. Он не желает моей смерти. В конце концов, я носитель и должен оставаться живым, чтобы обеспечить его распространение. Как и всякий паразит, он сумел внутри меня найти непрочное равновесие, которое называется оптимальной вирулентностью. И берет столько, сколько может безнаказанно взять, высасывая питательные вещества, необходимые для создания новых отпрысков. Однако ни один паразит не хочет слишком быстро истощить «хозяина», пока тот носит его в себе. Поэтому, наевшись, он отступает. Я могу есть, как парень в четыреста фунтов весом, но никогда не растолстею. Паразит использует питательные вещества, чтобы распылять свои споры в кровь, слюну и сперму, оставляя и мне достаточно, чтобы иметь силу хищника и все чувства на пределе.
Оптимальная вирулентность – вот причина того, что смерть от паразита долгая и томительная. В случае такого носителя, как я, время, потребное для умирания, дольше срока нормальной человеческой жизни. Вот как более старые охотники на инфернов говорят об этом: не столь1 ко бессмертие, сколько нисходящая спираль, которая длится столетия. Может, поэтому они используют слово «не‑мертвые».
Итак, я лежу без сна каждую ночь, прислушиваясь к разъедающей, сжигающей калории борьбе внутри, и изредка поднимаюсь, чтобы перекусить.
Казалось, эта ночь тянулась особенно долго. Я думал о Ласи, вспоминал ее запах и множество других деталей, которые, оказывается, заметил, даже не осознавая этого. Когда она говорила, то иногда сжимала правую руку в кулак, а брови слегка двигались под скрывающей их челкой, и – в отличие от техасских девушек – она не повышала голоса в конце предложения, если только это не был вопрос, а иногда даже и в этом случае.
На следующий день мы договорились встретиться в моем любимом бистро после утренних занятий. Ни она, ни я не хотели продолжать разговор в присутствии ее приятелей, да и пицца во рту как‑то не располагала обсуждать надпись, сделанную хрящом на стене.
Обычно я стараюсь не мучить себя, встречаясь с привлекательными девушками своего возраста, но, в конце концов, тут была замешана работа. Кроме того, немного мучений не помешает.
Мне совсем не хотелось кончить, как Шринк, – собирать старых кукол или делать что‑нибудь еще более странное. И еще мне казалось, что было бы приятно время от времени встречаться с кем‑то помимо Ночного Дозора, с кем‑то, кто думает, что я обычный парень. Так я и пролежал всю ночь без сна, думая о лжи, которую собирался скормить ей.
Встал я рано и сначала отправился в Ночной Дозор. Наш офис во многом похож на любое другое правительственное здание, разве что он старее, мрачнее и даже глубже под землей. Здесь можно встретить и обычные металлодетекторы, и нудных бюрократов за стеклом, и даже древние деревянные ящики картотеки, набитые накопившимися за четыре столетия документами. За исключением фанатиков типа доктора Крысы, никому не нравится работать здесь. Удивительно, как это весь город еще не заражен.
Сначала я отправился в архив. С точки зрения квадратных метров архив – самый большой отдел Дозора. У них есть доступ к обычным городским данным, но также хранятся и собственные документы, восходящие к тем временам, когда Манхэттен назывался Новым Амстердамом. Записи позволяют выяснить, кто чем владеет в городе, кто владел этим до него и еще раньше… и так вплоть до голландских фермеров, которые отняли земли у индейцев Манхэттена.
И это не просто история недвижимого имущества – в архиве хранятся данные обо всех подозрительных смертях и исчезновениях начиная с 1648 года, содержатся газетные вырезки, где упоминается об инфекционных заболеваниях, безумных нападениях и вспышках разрастания популяции крыс начиная с тех времен, когда в Новом Свете появился печатный станок.
В архиве висят два лозунга. Первый:

Секреты города – наши секреты.  

И второй:

НЕТ, У НАС НЕТ РУЧЕК!  

Приносите свою собственную. Вам она понадобится. Видите ли, как и любое учреждение, архив жить не может без «всемогущих форм». Есть формы, которые доводят до сведения офиса Ночного Мэра, чем мы, охотники, занимаемся: начинаем расследование, заканчиваем его или находимся на промежуточном этапе. Существуют документы, дающие ход любому делу, от установки ловушек для крыс до проведения лабораторного исследования. Имеются формы запроса на снаряжение для охотников на инфернов, от тигриных клеток до «тазеров». (Форма на затребование настоящего нью‑йоркского мусоровоза занимает тридцать четыре страницы, но, клянусь, когда‑нибудь я придумаю повод, чтобы заполнить ее.) Бывают формы, которые активизируют другие формы или отменяют их, заставляют третьи формы видоизменяться и таким образом способствуют появлению новых форм. Все вместе эти формы представляют собой постепенно расширяющийся поток информации, которая характеризует нас, направляет наше развитие и обеспечивает, чтобы наше будущее выглядело как наше прошлое, – они ДНК Ночного Дозора.
По счастью, то, что мне понадобилось сегодня утром, не имело отношения к ДНК. Прежде всего я затребовал кое‑какое стандартное снаряжение, всякие «игрушки», которые так любят охотники на инфернов и которые можно просто снять с полки. Потом я запросил информацию на дом Ласи: кто владеет им, кто первоначально арендовал квартиры на седьмом этаже и произошло ли там что‑либо странное. Получить ответы на эти простые вопросы оказалось нелегко, конечно. В царстве бюрократии ничего просто так не происходит. Однако спустя всего три часа мои заявки были приняты древним «драконом», сидящим за бюрократическим стеклом, закатаны в тубус пневматической почты и со свистом отправлены в путешествие по подземному миру.
Когда тубус вернулся, меня позвали, и я смог отправиться на встречу с Ласи в своем любимом бистро. По дороге я осознал, что это мое первое свидание за полгода – даже если понимать слово «свидание» в том убогом смысле, как просто договоренность встретиться с кем‑то. Тем не менее эта мысль заставила меня нервничать, и все мои неиспользуемые силы пришли в действие. Я то и дело осматривал свое отражение в витринах магазинов и задавался вопросом, понравится ли Ласи моя футболка с Kill Fee. «И зачем я столь банально вырядился? – мысленно бранился я. – И что в последнее время творится с моими волосами? По‑видимому, доктор Крыса, Шринк и другие мои сотоварищи по Ночному Дозору не считали нужным сообщить мне, что они торчат в обе стороны».
Две минуты я вертелся перед окном банка, пытаясь заправить волосы за уши, и наконец отчаялся сделать это. А заодно отчаялся и в отношении своей жизни в целом. Какой смысл иметь хорошую стрижку, если это все равно ничего не изменит?
Ласи сидела напротив меня, в той же кожаной куртке, что и вчера вечером, но на этот раз поверх шерстяного платья. На ней красовался берет под цвет темно‑карих глаз, волосы по‑прежнему пахли жасминовым шампунем. Выглядела она так, словно спала не больше меня.
Сейчас, на трезвую голову, да еще и при свете дня, я в первый раз осознал, что, возможно, она на несколько лет старше меня. Куртка у нее была коричневая и на кнопках, а не черная с молнией, как у меня; и выглядела она как сотрудница офиса. Футболка с Kill Fee внезапно показалась мне совершенно дурацкой, и я сгорбился, чтобы полы куртки сошлись на груди и прикрыли вопящего демона.
– Что с тобой? – спросила она, почувствовав мой внимательный взгляд, и я тут же перевел его на стол.
– Да так, ничего. Как твои занятия?
Я щедро полил табаско омлет с беконом. Чтобы успокоить нервы, еще до прихода Ласи я съел бифштекс с кровью.
– Все нормально. Какой‑то приглашенный лектор трепался насчет этики.
– Этики?
– Журналистской этики.
– А‑а. – Я ни с того ни с сего принялся размешивать свой кофе. – У журналистов есть этика?
Ласи стрельнула взглядом по сторонам в поисках официантки, нашла ее и указала пальцем на мой кофе. Увидев, что ее пожелание замечено и понято, она кивнула и повернулась ко мне.
– Предполагается, что да. Ну это, знаешь? Не раскрывать свои источники информации. Не разрушать человеческую жизнь только ради того, чтобы раздобыть интересную историю. Не платить за интервью.
– Ты изучаешь журналистику?
– На самом деле журналистику и юриспруденцию.
Значит, она уже близко к диплому. Я повысил ее возраст лет до двадцати пяти и почувствовал, что немного расслабился. Внезапно это стало еще меньше похоже на свидание, чем даже мгновение назад.
– Круто, – сказал я.
Она одарила меня таким взглядом, словно я умственно отсталый.
Я попытался улыбнуться в ответ, осознавая, что моя способность поддерживать светскую беседу невероятно заржавела – результат общения исключительно с людьми, принадлежащими к тайной организации, которые по большей части лишь друг с другом и общаются. Конечно, разговор пошел бы гораздо живее, если бы я мог перевести его, скажем, на крысиную чуму в Африке, но, боюсь, Ласи тут же как ветром бы сдуло.
Появилась Ребекка – триста с лишним фунтов живого веса, моя любимая официантка на предмет пофлиртовать – и вручила Ласи чашку кофе и меню.
– Как дела, Кэл? – спросила она.
– Просто замечательно, спасибо.
– Уверен? Ты в последнее время редко у нас ешь. – Она лукаво подмигнула мне.
– Я на диете, – сказал я, похлопывая себя по животу.
Последовал ее стандартный ответ:
– Жаль, мне не поможет никакая диета.
Она захихикала и отошла. Ее поражал мой аппетит, но репертуар шуточек типа «И куда только ты все это деваешь, Кэл?» за последние месяцы сократился до минимума. Как человек, которому есть что скрывать, я уяснил для себя следующее: все необычное волнует людей не больше недели, а потом их внимание притупляется и подозрительность оборачивается шутками.
– Кстати, о забавных диетах, Кэл, – сказала Ласи, подняв взгляд от меню. – Что за чертовщина произошла прошлой зимой в моем доме?
Я откинулся назад и сделал глоток кофе. Очевидно, Ласи тоже была не в настроении поддерживать светскую беседу.
– Ты что, торопишься?
– Моя аренда истекает через два месяца, парень. И этой ночью ты обещал не морочить мне голову.
– Я не морочу тебе голову. Советую взять бифштекс.
– Я вегетарианка.
– Ох!
Эта идея явно не обрадовала моего паразита.
Ласи поманила Ребекку и заказала картофельный салат. Я продолжал запихивать в себя бекон. Картофельный салат – ночной кошмар диеты Аткинса, и, что более важно, паразит ненавидит его. Инферны предпочитают белок в зубах и когтях.
– Ну, давай рассказывай, что тебе известно, – сказала Ласи.
– Ладно. – Я откашлялся. – На самом деле я не родственник Морганы.
– Это и ежу ясно.
Я нахмурился, поскольку рассчитывал совсем на другую реакцию.
– Но я разыскиваю ее.
И снова:
– Это тоже ясно. Ты типа частного детектива, да? Или получившего отставку бой‑френда, преследующего свою подружку?
– Нет. Я работаю на город.
– Кэл, – усмехнулась Ласи, – ты не коп. Непонятно, как она пришла к такому выводу, но оспаривать его я не хотел.
– Нет, не коп. Я работаю на Министерство здравоохранения и психической гигиены. Служба контроля заболеваний, распространяемых половым путем.
– Половым путем? – Она вскинула бровь. – Постой‑ка. Ты точно не преследуешь ее?
Я достал бумажник и раскрыл его, продемонстрировав один из тех предметов, которые сегодня утром получил в Ночном Дозоре. У нас есть машина, которая выплевывает ламинированные удостоверения личности и жетоны от имени дюжин городских агентств, как реальных, так и воображаемых. Этот посеребренный жетон производил сильное впечатление с идущими по низу словами «Санитарный врач». Рядом с ним легло удостоверение личности с сурово взирающей фотографией.
Мгновение она пристально вглядывалась в него, а потом заявила:
– На этой фотографии ты в той же футболке, что сегодня.
Я замер, осознав, что да, с утра не изменился. Не придумав ничего лучше, я перевел взгляд на свою футболку и сказал:
– Что? Она тебе не нравится?
– Не особенно. Так что это за работа? Ты выслеживаешь людей, распространяющих триппер, и арестовываешь их?
Я откашлялся и отодвинул пустую тарелку.
– Ладно, вот как все это происходит. Примерно год назад мне сообщили об одном заболевании. М‑м‑м… Нет, лучше представить это дело по‑другому – меня прикрепили к носителю одного заболевания. Я отслеживаю всех его сексуальных партнеров, уговариваю их пройти проверку, потом нахожу их сексуальных партнеров и так далее. Я просто иду туда, куда меня ведет цепочка заболеваний, по дороге информируя об этом людей. Иногда мне не удается получить о ком‑нибудь достаточно информации. Тогда я какое‑то время болтаюсь поблизости, выискиваю, высматриваю, примерно как этой ночью. Если уж на то пошло, я даже не знаю фамилии Морганы. – Я вопросительно, с надеждой в сердце вскинул брови. Ласи пожала плечами.
– Я тоже. Давай поставим вопрос прямо: значит, ты сообщаешь людям, что у них половое заболевание? Это и есть твоя работа, парень?
– Нет, это делают врачи. Мне позволено лишь сказать им, что они в группе риска. Потом я стараюсь добиться с их стороны сотрудничества и сообщить мне список людей, с которыми они спали. Кто‑то же должен делать это.
– Наверное. И все же…
– Я потратил целый год, отслеживая результаты… в смысле, тех, кого инфицировал этот конкретный носитель.
Я улыбнулся, довольный хитроумием своей «легенды». Соль в том, что именно так я и работаю, ха!
– Вот это да! – сказала Ласи, широко распахнув глаза.
Чем больше я думал об этом, тем более крутой казалась придуманная мной версия работы. Негласная, в интересах общества, окруженная атмосферой тайны и человеческой трагедии. Один из тех видов деятельности, где приходится сталкиваться с грубой реальностью жизни и быть хорошим слушателем. Сейчас Ласи должна решить, что я старше, чем выгляжу, – ближе к ее возрасту – и, скорее всего, умен не по годам.
Принесли картофельный салат, она съела немного и спросила:
– Так что у тебя за болезнь?
– У меня? Я не говорил, что болен.
– Какое заболевание ты отслеживаешь, парень?
– А‑а. Ну да. Не имею права разглашать. Конфиденциальность. У нас тоже есть своя этика.
– Не сомневаюсь. – Она прищурилась. – Поэтому ты и не хотел говорить в присутствии моих друзей?
Я кивнул. Придуманная мной версия превосходно расставляла все по своим местам. Она положила вилку.
– Видимо, это одно из тех передаваемых половым путем заболеваний, которое заставляет людей писать кровью на стене?
Я сглотнул; возникла мысль, что, может, у моей «легенды» не все концы с концами сходятся.
– Ну, некоторые половые заболевания вызывают слабоумие. Сифилис на поздних стадиях, например, сводит людей с ума. Он пожирает мозг. Хотя вовсе не обязательно, что в данном случае речь идет о сифилисе.
– Подожди‑ка, Кэл. По‑твоему, все жильцы на седьмом этаже моего дома спали друг с другом? И у них развилось слабоумие? – Она состроила гримасу своему салату. – Как, по твоему опыту, часто такое случается?
– М‑м‑м… Случается. Некоторые половые заболевания приводят к… сексуальной распущенности. Ну, типа того. – Я почувствовал, что моя «легенда» начинает трещать по швам, и подавил настойчивое желание сослаться на бешенство (что было бы даже близко к правде, если учесть пену изо рта и укусы). – Конкретно сейчас я не могу с уверенностью сказать, что именно там произошло. Однако моя работа состоит в том, чтобы выяснить, куда переехали все эти люди, в особенности если они инфицированы.
– И почему домовладелец скрывает это.
– Да, поскольку все это связано с твоей странной арендной платой.
Она вскинула руки:
– Эй, учти, я понятия не имела, что вы там занимаетесь спасением мира. Я просто думала, что ты бывший бой‑френд, преследующий свою подружку, или психованный родственник, или кто‑нибудь в этом роде. Но я рада, что вы хорошие парни, и хочу помочь. Дело не просто в моей арендной плате, знаешь ли. Я вынуждена жить с этой штукой на стене.
Я подчеркнуто властным жестом поставил кофейную чашку.
– Хорошо. Я рад принять твою помощь. И благодарю тебя от своего имени и от имени города.
Фактически я был рад, что с помощью своей «легенды» сумел преодолеть подозрительность Ласи. Реально я никогда прежде не работал под прикрытием – ложь не мой конек. Она нахмурилась и съела немного картофельного салата, а я задумался, будет ли помощь Ласи стоить того, чтобы вовлекать ее в такую передрягу. Пока она казалась чересчур проницательной, чтобы чувствовать себя спокойно. Однако проницательность – это не так уж и плохо. Иметь сообразительного человека на седьмом этаже совсем не повредит.
И, честно говоря, мне было приятно ее общество, в особенности то, как откровенно она высказывала свои мысли и мнения. Для меня, конечно, непозволительная роскошь, но совсем неплохо – слушать, как Ласи озвучивает подозрения, зарождающиеся в моей собственной голове. По крайней мере, это спасало меня от паранойи: а что, собственно, у нее на уме?
Однако превыше всего я ощутил способность полностью контролировать себя, общаясь с приятной женщиной и не страдая ежесекундно от сексуальных фантазий. Может, раз в несколько минут или около того, но ведь известно, человек сначала ползает, а уже потом начинает ходить.
– Парень, чего это ты все время почесываешь запястье?
– Я? Вот дерьмо!
– Нет, правда, какого черта, Кэл? Оно все красное.
– М‑м‑м, это просто… – Я обшарил свою мысленную базу данных в поисках кожных паразитов и выпалил: – Голубиный клещ!
– Голубиный что?
– Ну, знаешь… когда голуби садятся на окно и стряхивают перья? Иногда вместе с ними отлетают крошечные клещи и попадают на подушку. Кусают кожу и причиняют… – Я продемонстрировал свое многострадальное запястье.
– Ух ты! Еще одна причина не любить голубей. – Она перевела взгляд за окно, где несколько их рылись в отбросах в проулке. – Так что мы будем делать дальше?
– Как насчет вот чего: ты отведешь меня в свой дом и покажешь квартиру, которую занимала Моргана?
– А потом что?
– Предоставь это мне.
Когда мы проходили мимо портье, я сознательно поймал его взгляд и улыбнулся. Если я еще несколько раз приду сюда с Ласи, может, этот тип начнет узнавать меня.
На седьмом этаже она повела меня в дальний конец коридора и жестом указала на дверь с номером 704. На этом этаже находились четыре квартиры, все односпальные; больше в такое узкое, как щепка, здание и не втиснешь.
– Парни сверху говорили, что она жила тут. Громко кричала и обожала всякие фокусы в постели, по их словам.
Я откашлялся в кулак и в который раз проклял свою дырявую память.
– Знаешь, кто сейчас здесь живет?
– Парень по имени Макс. Днем он на работе.
Я с силой постучал. Никакого ответа. Ласи вздохнула.
– Говорю же, его не должно быть дома.
– Рад это слышать.
Я достал второй предмет, полученный нынче утром, и опустился рядом с дверью на колени. Замок представлял собой стандартный засов, открываемый ключом, с пятью тумблерами. Я распылил в замочную скважину немного графита, того самого серого вещества, которое остается на пальцах, если потрогать кончик карандаша. И, сунув в замок отмычку, сделал с ним то же, что «Багамалама‑Диндон» делает с подавленными воспоминаниями, а именно – освобождает их. Два тумблера повернулись. Запросто.
– Парень, – прошептала Ласи, – разве тебе не требуется ордер или что‑нибудь в этом роде?
К этому вопросу я был готов.
– Не обязательно. Ордер требуется только в том случае, если ты собираешься представить суду найденное доказательство. Однако я не намерен никого вести в суд. – Еще один тумблер повернулся. – Это не уголовное расследование.
– Выходит, ты можешь вломиться в квартиру любого человека?
– Я не вламываюсь. Просто хочу осмотреть ее.
– Однако!
– Послушай, Ласи, может, это и не совсем законно. Но если бы люди из моей службы время от времени не обходили кое‑какие углы, в этом городе все уже заразились бы, согласна?
Она промолчала, однако в моих словах звенела правда. Я видел имитационные модели того, что случится, если паразит начнет распространяться беспрепятственно, и, поверьте, это не слишком приятное зрелище. Апокалипсис зомби, так мы это называем.
В конце концов она бросила на меня хмурый взгляд.
– Надеюсь, ты ничего не собираешься красть?
– Нет. – Последние два тумблера поддались, и я открыл дверь. – Можешь остаться здесь, если хочешь. Стукни в дверь, если Макс выйдет из лифта.
– Даже не мечтай. Я хочу убедиться, что ты не сделаешь ничего из ряда вон. Кроме того, он уже четыре месяца не отдает мой миксер.
Она протиснулась мимо меня и рванула на кухню. Я вздохнул, убрал отмычку и закрыл дверь. Квартира точная копия хором Ласи, разве что обстановка лучше. Гостиная отрезвила мою память. В конце концов, вот оно, место, где паразит проник в меня, сделал носителем и навсегда изменил жизнь.
Здесь было гораздо чище, чем у Ласи, что могло обернуться проблемой. Прожив здесь семь месяцев, одержимый чистотой обитатель мог вымести множество доказательств.
Я подошел к окну и плотно задернул занавески, стараясь не обращать внимания на доносившееся с кухни громыхание кастрюль и сковородок.
– Знаешь, – окликнул я ее, – это ведь тебе придется объяснять Максу, как ты снова заполучила свой миксер.
– Скажу, что умею выходить в астрал. Чокнутый.
– А?
– Он, не ты. Все лето продержал у себя мой миксер. Самый сезон «Маргариты».
– Вот беда‑то!
Я покачал головой – инфекция, каннибализм, присвоение миксера. Проклятие‑704 продолжало действовать. Достав еще одну «игрушку», которую заполучил утром, – ультрафиолетовый фонарик, – включил ее. Глаза демона на моей футболке таинственно замерцали. Я провел фонариком вдоль такой же стены, на какой в квартире Ласи проступили слова.
– Парень! Это круто! – воскликнула Ласи, входя в гостиную.
Она улыбнулась, и ее зубы засверкали, словно радиоактивный пляж в свете луны.
– Круто?
– Ну да, зубы у тебя светятся, словно в танцевальном клубе.
Я пожал плечами.
– Не слишком часто бываю в клубах с тех пор, как… занялся этой работой.
– Надо полагать. Там можно подцепить какое угодно половое заболевание.
– Что? Я ничего не имею против… Она улыбнулась.
– Просто шутка, парень. Расслабься.
– А‑а…
В ультрафиолете на стене ничего не замерцало. Я поднес фонарик ближе; он отбрасывал причудливые тени по штукатурке, но я не заметил даже следов торопливой работы валика. Отколупнул ногтем в нескольких местах наугад, и снова ничего.
Остальные стены оказались также чисты.
– Эта штука заставляет кровь проступать? – спросила Ласи.
– Кровь и другие телесные жидкости.
– Телесные жидкости? Ну ты прямо ученый. Она сказала это таким тоном, словно я академик; я расплылся в довольной улыбке.
– Давай попробуем в спальне, – предложила она.
– Хорошая идея.
Мы вошли в комнату, и мое deja vu сразу же догнало и обогнало меня, перескочив на другой уровень. Именно здесь я потерял девственность и стал монстром, все за одну ночь. Как и в гостиной, в спальне было непорочно чисто. Ласи уселась на постель, а я принялся сканировать фонариком стены.
– Эта гадость, которую ты ищешь, она все еще… активна, да?
– Активна? А‑а, ты имеешь в виду инфекцию. – Я покачал головой. – У паразитов есть особенность – они очень успешно выживают внутри других организмов, однако не так сильны, попав во внешний мир.
– Паразиты?
– Ох, давай прикинемся, что ты этого не слышала. Как бы то ни было, по прошествии семи месяцев тебе ничто не угрожает. – Я откашлялся. – Как и мне.
– А к чему тебе этот мерцающий «карандашик»?
– Я пытаюсь выяснить, не произошло ли здесь того же, что и в твоей квартире.
– В смысле, фестиваль слабоумных, пишущих на стенах? Такое часто случается?
– Вообще‑то нет.
– Наверное, и правда нет. Я всю жизнь прожила в Нью‑Йорке и никогда ничего подобного в новостях не видела.
Я бросил на нее взгляд. Слова «в новостях» насторожили меня – может, в ней пробудились журналистские инстинкты? Что было бы совсем некстати.
– Так о каком заболевании идет речь? – спросила она.
– Я нем, как рыба.
– Пожалуйста!
Я помахал фонариком, и на одеяле под ней появились несколько светящихся полосок.
– Что это?
– Телесные жидкости.
– Парень! – Она вскочила.
– Это пустяки по сравнению с кожными клещами.
Ласи потерла друг о друга ладони.
– Это еще что?
– Микроскопические насекомые, обитающие в постели и питающиеся отмирающими клетками кожи.
– Пойду‑ка я помою миксер. – Она резво выскочила из спальни.
Усмехаясь про себя, я проверил фонариком другие стены, пол и внутренность шкафа: ничего – кроме одеяла и трусов Макса под кроватью. Изучение штукатурки также не дало результата. В этой квартире надписей нигде не было.
Макс оказался гораздо аккуратнее, чем большинство одиноких мужчин. Или, может, Моргана хорошо усвоила, что не надо есть там, где спишь.
Внезапно ушей коснулось звяканье. Ключ в замке.
– Черт.
Макс вернулся домой раньше.
– Кэл? – негромко, напряженным голосом окликнула меня Ласи.
– Ш‑ш‑ш!
Я выключил фонарик, сунул его в карман, бросился в гостиную и увидел там Ласи, сжимающую в руке мокрый миксер.
– Положи его! – прошипел я и потащил ее к застекленной двери на балкон.
Было слышно, как замок закрылся. Удачная промашка – я оставил квартиру незапертой, и сейчас тот, кто пришел, просто запер дверь, думая, что отпирает ее.
Послышались приглушенные испанские ругательства. Голос женский, и до меня дошло, почему в квартире Макса так чисто – у него есть уборщица.
Я рывком открыл дверь и вытолкал Ласи на холод. Плотные занавески закачались и остановились, скрыв нас от гостиной. Я прижал одно ухо к ледяному стеклу, другое прикрыл ладонью, заглушая шум машин с улицы, и прислушался. От волнения сердце заколотилось чаще, выброс адреналина встряхнул паразита, мышцы напряглись. Скользкий от графита замок легко открылся, и послышался скрип наружной двери.
– Mio… – раздраженно проворчал голос.
Пальцы заскребли по стене в поисках выключателя. В квартире было слишком темно для уборки – скорее всего, она вот‑вот откроет занавески.
Я повернулся к Ласи. Она стояла, широко распахнув глаза с расширившимися от волнения зрачками. На крошечном балконе между нами было не больше фута, и я прекрасно чувствовал ее запах – жасминовый шампунь, соленый запах нервозности. Мы находились слишком близко друг к другу, чтобы я чувствовал себя спокойно. Я отвел от нее взгляд и кивнул на соседний балкон.
– Кто там живет?
– М‑м‑м… Девушка по имени Фредди, – прошептала Ласи.
– Она дома?
Ласи дернула плечами.
– Ну, будем надеяться, что нет.
Я вспрыгнул на перила и перескочил на другой балкон.
– Боже, парень! – взвизгнула Ласи.
Я повернулся и глянул вниз сквозь разделяющее нас пространство шириной в два с половиной фута. До меня дошло, что следовало по крайней мере изобразить, будто мне страшно, хотя бы ради нее. Паразит не хочет, чтобы его инферн слишком осторожничал; он предпочитает, чтобы мы ввязывались в драки, сопровождаемые укусами, царапаньем ногтями и другими способами его распространения. Мы, носители, ничего не имеем против небольшой опасности.
Зато Ласи была полноценным человеком, и ее глаза распахнулись еще шире, когда она глянула вниз.
– Давай, – успокаивающе прошептал я, – Это всего пара футов.
Она вперила в меня сердитый взгляд.
– Пара футов в ширину, семь этажей вниз! Я вздохнул, перескочил обратно, встал одной ногой на одни перила, другой на другие и прислонился к стене.
– Ладно, я перенесу тебя. Обещаю не уронить.
– Ни за что, парень! – Даже сквозь шепот прорывалась охватившая ее паника.
Интересно, может, уборщица уже услышала нас и вызвала копов? Мой жетон выглядел вполне реальным, и если полицейский наберет указанный в удостоверении личности телефонный номер, на другом конце ответит работник Ночного Дозора. Однако Ласи могут обвинить в незаконном вторжении, и если кто‑то пожелает пожаловаться моему боссу лично, то обнаружит лишь заложенный кирпичами дверной проем в заброшенном подвале здания городского совета. Ночной Дозор оборвал все официальные связи двести лет назад; осталось всего несколько бюрократов, которые знали о наших тайнах.
Я отлепился от стены и схватил Ласи за запястье.
– Прости, но…
– Что ты?… – вскрикнула она, когда я поднял ее и поставил на соседний балкон.
Я перепрыгнул к Ласи. Лицо у нее побелело как мел.
– Ты… Я могла… – залопотала она, тяжело дыша широко раскрытым ртом.
Здесь, на крошечном балконе, мои чувства сплелись в тугой узел – запах, вид, вкус; паразит спешил воспользоваться преимуществом возникшей ситуации. Ласи излучала волнение. Умом я понимал, что лишь страх заставляет ее зрачки расшириться, а сердце колотиться, но мое тело реагировало своим собственным, бездумным способом, толкуя это все как признаки возбуждения. Руки зудели от желания обхватить ее за плечи и попробовать вкус мягких губ.
– Прости, – прохрипел я и отодвинул ее от двери балкона.
Опустился на колени, достал отмычку и прочие принадлежности для отпирания замков, страстно желая как можно быстрее оказаться внутри и хотя бы чуть дальше от Ласи. Руки дрожали, и пришлось прислонить голову к стеклу, чтобы прочистить мозги и суметь наконец вспрыснуть в замочную скважину графит.
Спустя несколько секунд дверь открылась. Я ввалился внутрь, подальше от аромата Ласи, впитывая запах дешевого ковра, сборной мебели и старомодной кушетки. Все, что угодно, лишь бы не жасмин.
Сумев наконец справиться с собой, я приложил ухо к стене и с удовольствием услышал рев пылесоса, передвигаемого туда и обратно. Я сделал глубокий вдох и рухнул на кушетку. Я не поцеловал Ласи, и копы не мчались сюда – два, можно сказать, несчастья были предотвращены. Стараясь не встретиться с Ласи глазами, я оглянулся. Еще один клон квартиры Морганы, с девственно чистыми стенами.
– Может, стоит проверить и здесь, – только чтобы не затянулась пауза, проговорил я.
Ласи молчала, пристально глядя на меня оттуда, где замерла, – прямо рядом с балконной дверью. Лицо у нее все еще было напряжено, и когда я включил свой ультрафиолетовый фонарик, белки глаз яростно замерцали. Она потирала запястье в том месте, где я схватил ее, когда переносил с балкона на балкон.
– Как ты это сделал? – наконец спокойно спросила она.
– Что сделал?
– Поднял меня и перенес, словно котенка. Я попытался галантно улыбнуться.
– Что, кошки так носят котят?
Она буквально зарычала, обнажив вспышку ультрафиолетовых зубов.
– Объясни!
Чувствуя, что она все еще в ярости, я постарался прибегнуть к лекторскому тону доктора Крысы.
– Ну, человеческое тело способно развивать невероятную силу, знаешь ли. Мать, чье дитя в опасности, может поднять автомобиль. И люди с высоким уровнем «ангельской пыли?» в крови рвут стальные наручники или даже плоскозубцами выдирают себе зубы.
Это была точка зрения, которая постоянно подчеркивалась на лекциях: инферны не сильнее нормальных людей – паразит просто превращает их в психов, заставляя мышцы работать в аварийном режиме, типа автомобиля, если все время жать на газ. (Что, по‑моему, превращает носителей в способных контролировать себя психов, хотя в Ночном Дозоре прямо этого никогда не говорят.)
– И к какой категории относишься ты? – спросила Ласи. – Обеспокоенной матери или безумного наркомана?
– М‑м‑м… Скорее, наверное, обеспокоенной матери?
Ласи ринулась ко мне и ткнула негнущимся пальцем в грудь. Ее запах хлынул на меня.
– Ну давай будем честны, Кэл, я не… твое… дитя!
Развернувшись на пятках, она метнулась к входной двери, отперла ее и рывком открыла. Повернулась, вынула что‑то из кармана. На мгновение мелькнула мысль, что она в дикой ярости бросит этим в меня.
Однако голос ее прозвучал на диво ровно.
– Нашла это в мусорной корзине на кухне Макса. Похоже, Моргану теперь не волнует, будут ей доставлять почту или нет.
И она швырнула‑таки его мне; конверт полетел, вращаясь, словно звездочка ниндзя. Я поймал его на лету и перевернул. Он был адресован Моргане. Просто обычная рекламная рассылка, но теперь я знал ее фамилию.
– Моргана Райдер. Эй, спасибо за… Дверь хлопнула. Ласи ушла. Я смотрел ей вслед, эхо все еще звенело в моих ушах. В воздухе все еще ощущались аромат жасмина и запах ее гнева, следы ее телесного сала и пота все еще оставались на моих пальцах. Она ушла так внезапно, что понадобилось время, чтобы переварить этот факт. Конечно, так лучше. До сих пор мне везло. Эти моменты на балконе оказались слишком напряженными, слишком неожиданными. Одно дело сидеть напротив Ласи за столом в ресторане, где полно народу, и совсем другое – быть наедине, да еще в ограниченном пространстве. Слишком она мне нравилась, и после шести месяцев воздержания паразит был сильнее меня.
И когда она еще раз хорошенько обдумает мою «легенду», то, скорее всего, решит, что я вор, или мошенник, или просто человек с заскоками. И постарается в дальнейшем избегать меня.
Я испустил долгий, печальный вздох и продолжил поиски телесных жидкостей.

8
ВОЗРАСТ ВШЕЙ

Давным‑ давно люди были сплошь покрыты волосами, как обезьяны. В нынешние времена приходится носить одежду, чтобы не мерзнуть.
Как произошло это изменение? Мы потеряли мех и решили изобрести одежду? Или мы изобрели одежду и после этого утратили телесный волосяной покров, в котором больше не нуждались?
Ответа вы не найдете ни в одной исторической книге, потому что писать люди начали намного позже. Но, к счастью, наши маленькие друзья паразиты все помнят. Они носят ответ в своих генах.
Вошь – паразит, живущий на голове человека. Такие маленькие, что и разглядеть‑то трудно, они прячутся в волосах. Стоит им заразить одного человека, и они распространяются, словно слухи, разнося лихорадку, тиф и возвратный тиф. Как и большинство паразитов, вошь не слишком популярна. Вот почему слово «вшивый» обычно не комплимент.
Вшей, однако, нельзя обвинить в отсутствии преданности. Человеческая вошь с нами уже на протяжении пяти миллионов лет, с тех самых пор, как наши предки откололись от шимпанзе. (Для сравнения; солитер живет в нас всего около восьми тысяч лет; можно сказать, объявился совсем недавно.) Пока мы эволюционировали из обезьян, наши паразиты эволюционировали из обезьяньих паразитов, как говорится, рука об руку.
Однако готов поспорить – наши вши предпочли бы, чтобы этого не произошло. Видите ли, в то время как шимпанзе оставались волосатыми, мы, люди, потеряли большую часть своих телесных волос. И теперь человеческой вши негде укрыться, кроме как в волосах на голове. Вдобавок их все время травят шампунем и кондиционером, вот почему в процветающих странах вши теперь редки.
Однако вошь не совсем обречена. Когда люди начали носить одежду, некоторые вши развили в себе способность использовать преимущества новой ситуации. Они отрастили коготки, приспособленные цепляться не за волосы, а за ткань. Итак, в наше время существуют два вида человеческой вши: та, что живет в волосах, и та, что живет в одежде.
Эволюция не стоит на месте: может, когда‑нибудь появится и вошь, живущая в космических скафандрах.
Так как все это связано с изобретением одежды? Не так давно ученые сравнили ДНК трех видов вшей: головных, телесных и старой доброй вши шимпанзе. По мере течения времени ДНК изменяется с фиксированной скоростью, поэтому ученые могут сказать, пусть и весьма огрублений, как давно два любых вида откололись друг от друга. Сравнение ДНК вшей и позволило ответить на вопрос: что произошло раньше, изобретение одежды или потеря волос на теле?
Вот как все происходило.
Человеческая вошь и обезьянья вошь откололись друг от друга примерно 1,8 миллиона лет назад. Это произошло, когда древние люди утратили волосяной покров на теле и вошь, унаследованная нами от шимпанзе, приспособилась к обитанию в волосах на голове.
Однако головная вошь и телесная вошь откололись друг от друга всего 72 тысячи лет назад, гораздо, гораздо позже (в особенности по меркам вши). Это произошло, когда люди изобрели одежду и телесная вошь в какой‑то мере вновь обрела свое утраченное «недвижимое имущество». Она развила у себя новенькие, с иголочки, коготки и захватила нашу новенькую, с иголочки, одежду.
Итак, ответ таков: одежду изобрели после того, как мы утратили свои телесные волосы. И не сразу – наши предки больше миллиона лет резвились безволосыми и обнаженными.
Эта часть человеческой эволюции вписана в историю вшей, в гены паразитов, сосущих нашу кровь.

9
ПОДЗЕМНЫЙ МИР

Только‑ только я закончил обследовать квартиру Фредди (не найдя никаких следов телесных жидкостей), как зазвонил мой телефон. Один из помощников Шринк сообщил, что она снова хочет видеть меня. Из Архива передали все мои сегодняшние формы; они оказались достаточно интригующими, чтобы дойти до Шринк. Это всегда признак прогресса в делах.
Тем не менее временами мне хочется, чтобы она просто поговорила со мной по телефону, не настаивая на личной встрече. Увы, она человек старой формации, и всякие там телефоны не ее стихия. Фактически даже электричество не ее стихия. Интересно, я когда‑нибудь доживу до такой старости?
Я доехал на метро до Уолл‑стрит и дальше пошел пешком. Дом Шринк находится в кривом, вымощенном булыжником проулке, по которому едва‑едва может проехать машина. Это одно из творений еще времен Нового Амстердама, заложенного голландцами четыре столетия назад, проулок тянется по диагонали с полным пренебрежением ко всяким там планам примерно в той же манере, в какой Шринк игнорирует телефоны, У этих ранних улиц своя собственная логика; их прокладывали поверх старых охотничьих троп индейцев. Конечно, сами индейцы всего лишь следовали еще более древним тропинкам, протоптанным оленями.
«А кого брали за образец олени? – спрашиваю себя я. – Может, дорогу, которой я сейчас шел, проложила в первобытном лесу вереница голодных муравьев».
Еще одна особенность, присущая носителям паразита, – он заставляет вас ощущать связь с прошлым. Как инферн, я кровный брат всем, кто на протяжении долгих веков давал в своем теле приют паразиту. Между мной и древним слюнявым маньяком, который первым подцепил эту болезнь, существует неразрывная цепь укусов, царапанья, незащищенного секса, крысиных «семей» и различных других форм обмена жидкостями.
Возникает закономерный вопрос: откуда он (или она) получили ее? Да откуда угодно из царства животных. Большинство паразитов перекочевали на людей с представителей других биологических видов. Конечно, это произошло давным‑давно, поэтому первый зараженный паразитом был не совсем тем, кого мы называем человеком. Более вероятно, что первый инферн был ранним кроманьонцем, которого укусил жуткий волк, или гигантский ленивец, или саблезубая ласка.
Я пнул мешок с мусором рядом с крыльцом Шринк и услышал, как быстро‑быстро застучали крошечные лапки внутри. Высунулись маленькие мордочки, сердито глядя на меня; потом одна крыса выпрыгнула, отбежала на несколько ярдов и исчезла в дыре между булыжниками. Таких дыр гораздо больше, чем вы думаете.
Впервые приехав в этот город, я замечал лишь уличный уровень и, может, иногда проблески подземного мира сквозь вытяжные решетки или между рельсами в метро. Однако в Ночном Дозоре видишь разные слои города. Мы чувствуем коллекторы и пустоты под тротуарами, по которым проложены электрические кабели и паропроводы, а ниже еще более древние территории: подвалы разрушенных зданий, гигантские емкости заброшенных пивоварен, древние отстойники, забытые кладбища. И стремящиеся прорваться наверх естественные водные источники (а также их пересохшие русла); в общем, все те полости, где могут благоденствовать не только крысы, но и гораздо более крупные существа.
Доктор Крыса утверждает, что на поверхность выходят только слабые создания, «шпана», недостаточно конкурентоспособная, чтобы прокормиться там, где безопасно. По‑настоящему крупные твари, крысиные короли и другие сильные звери живут и умирают, абсолютно не интересуясь миром дневного света. Задумайтесь на мгновение: внизу есть существа, никогда не видевшие людей.
Низкое небо загромыхало над головой, и я вдохнул аромат дождя. История. Природа. Погода. Моя голова гудела, полнясь этими важными, абстрактными понятиями, имеющими свои собственные кабельные каналы.
И все же именно звук царапанья крошечных лапок в мешке для мусора преследовал меня, пока я, подгоняемый невидимым ветром, шел длинным коридором дома Шринк к ее рабочей комнате.
– Очень впечатляюще, Кэл. – Она зарылась в бумаги на своем столе. Понадобилось всего несколько стаканов спиртного, чтобы ты нашел дом Морганы.
– Да, только в наши дни на Манхэттене не так уж много жилых домов, если вы заметили, доктор Проликс.
Услышав мой тон, парень из архива, сидящий в кресле для посетителей, вскинул бровь, однако Шринк лишь сложила руки и улыбнулась.
– Все еще скверное настроение? Но ведь ты добился явного прогресса.
Я пожевал губу. Шринк необязательно знать, что я действовал наугад, без какого‑либо точного плана. Впрочем, теперь это не имело значения – учитывая, как глупо я повел себя с Ласи. Даже если она все еще верит мне, новая встреча с ней принесет лишь новые мучения. Хуже того – это опасно. Ласи не проявила ни малейших признаков заинтересованности, и тем не менее я едва не поцеловал ее. Нет, никогда больше. Урок усвоен. Идем дальше. Я снова вернулся в режим одинокого охотника.
– Да, целые галлоны прогресса, – сказал я. – Вы видели, что я нашел на стене.
– Я прочла твою форму одиннадцать‑пятьдесят восемь цэ от сегодняшнего утра, да.
– Ну, я вернулся туда сегодня, но бросающих в дрожь граффити больше не нашел. Вообще ничего не нашел. Моргана переехала по крайней мере семь месяцев назад. Не такой уж свежий след.
– Кэл, для архива восемь месяцев все равно что один миг. Чтобы выяснить, куда Моргана перебралась, возможно, следует узнать, откуда она появилась.
– Что вы имеете в виду?
– История этого домовладения оказалась очень интересной. – Она посмотрела на парня из архива и махнула бледной рукой.
– Когда интересующие нас домовладельцы заполняли первичные формы договоров арендной платы, – начал он, – на седьмом этаже было четверо жильцов. – Его голос слегка дрожал, и раз или два взгляд метнулся к жутким куклам, в офисе Шринк ему явно было не по себе. Не охотник, просто обычный служащий, работающий на город. Свое кресло он отодвинул от красной черты, насколько возможно. Ни одна тифозная бактерия не доберется до него. – Мы проверили имена жильцов по городской базе данных и наткнулись на отчет за март этого года о пропавших людях.
– Только один отчет? – спросил я. – Мне показалось, они все пропали.
Он покачал головой.
– Нет, отнюдь не один человек пропал по одному и тому же адресу, и мы уже получили форму эм‑пэ двадцать шестьдесят три по данному поводу. Но убийство зафиксировано только одно. У полиции нет никаких догадок насчет того, что там произошло, в настоящий момент расследование зашло в тупик.
– Попробую угадать: погиб парень, который жил в квартире семьсот один.
«Как мило, что придется съесть его». Человек из архива кивнул.
– Правильно, семьсот один, Иисус Деланзо, фотограф двадцати семи лет. – Он взглянул на меня. Я промолчал, и он продолжил: – Квартиру семьсот два занимала Анжела Дрейфус, тридцать четыре года. Брокер.
– Где она живет сейчас?
Он нахмурился.
– Ее точного адреса у нас нет, только абонентский ящик в Бруклине и номер сотового телефона, который не отвечает.
– Что за анонимность? – спросила Шринк.
– И ее друзьям и родным не кажется странным, что она живет в абонентском ящике? – ехидно спросил я.
– Неизвестно, – ответил парень из архива. – Если они и тревожатся, то в полицию не обращались.
Я нахмурился. Сотрудник архива, однако, еще не закончил.
– В квартире семьсот три жила пара – Патриция и Джозеф Мур, обоим по двадцать восемь лет. И представьте себе: их почту пересылают на тот же абонентский ящик, что и у Анжелы Дрейфус, и номер мобильника у них и у нее тоже совпадает.
Он откинулся в кресле, скрестил ноги и улыбнулся, явно довольный тем, что выложил на мою тарелку такое сочное совпадение. Однако его последние слова пока не в полной мере дошли до меня, что‑то еще было не так.
– Это лишь три квартиры. А что насчет семьсот четвертой?
Он вскинул брови, проглядел свои распечатки и пожал плечами.
– Свободна.
– Свободна? – Я перевел взгляд на Шринк. – Но ведь именно там жила Моргана. Согласно хотя бы рекламной почте, которая все еще поступает.
Парень из архива кивнул.
– Почта никогда не переадресует рекламу.
– Но почему у вас нет записей на Моргану? Он покачал головой, роясь в своей папке.
– Потому что домовладелец не заполнял форму аренды на эту квартиру. Может, они позволили ей жить там бесплатно.
– Бесплатно? Ни малейшего шанса. Это квартира за три тысячи в месяц.
– На самом деле скорее за три с половиной тысячи, – поправил меня работник архива.
– Тем более.
– Арендная плата в этом доме не главное, Кэл, – сказала Шринк. – Обнаружилось и еще кое‑что, упущенное архивом, пока ты не навел их на мысль, что следует копнуть глубже.
Парень снова зарылся в свои бумаги.
– Вроде бы ничего такого, что обычно подталкивает нас начать расследование!.. Но это… странно. – Он развернул на коленях большую светокопию. – Согласно плану, у здания слишком глубокий фундамент, гораздо более глубокий и разветвленный, чем можно было ожидать.
– Фундамент? – переспросил я. – Вы имеете в виду ту часть, которая под землей?
Он кивнул.
– У них нет прав на постройку высокого здания, потому что оно загородило вид на реку. Поэтому они решили использовать кое‑какое добавочное пространство внизу. Там имеются несколько подвальных помещений, уходящих в скальное основание и более широких, чем само здание. Предположительно, это двухэтажный фитнес‑центр.
– Фитнес в подвале. – Я пожал плечами. – Ничего удивительного – в таком‑то дорогом доме.
Шринк выпрямилась в кресле.
– К несчастью, для оздоровления подвал не самое подходящее место. Они копали чересчур близко к туннелю метро, а там почва слишком пористая. Туннель был закончен всего лишь в тысяча девятьсот восьмом году. Не все, что расшевелило это вторжение, успокоилось даже сейчас.
– Не успокоилось? Спустя сто лет? – удивился я.
Шринк сложила пальцы домиком.
– Крупные создания внизу пробуждаются медленно, Малыш. И медленно успокаиваются.
Я сглотнул ком в горле. Во всех старых городах мира существует свой вариант Ночного Дозора, и все они нервничают, когда граждане ведут земляные работы. Асфальт существует по очень веской причине – чтобы проложить что‑то твердое между нами и созданиями, обитающими в подземном мире.
– Не исключено, что новое рытье вскрыло нижние слои, – продолжала Шринк, – и нечто очень древнее полезло наверх.
– Думаете, они вскрыли крупное скопление крыс?
Ни тот ни другая не ответили.
Помните, что я рассказывал о крысах – разносчиках нашего заболевания? Как «семья», потерявшая инферна, сохраняет паразита в своей крови? Такие «семьи» могут долгое время после смерти своих инфернов передавать заболевание от поколения к поколению. Старые города носят паразита в собственных «костях», вроде того как ветряная оспа живет в вашем позвоночном столбе на протяжении десятилетий, дожидаясь, пока вы состаритесь и она сможет вырваться наружу ужасными волдырями.
– Центр здоровья, да? – Я покачал головой. – Вот, оказывается, из‑за чего все неприятности.
– Возможно, это нечто большее, чем скопление крыс, Кэл. Возможно, нам придется столкнуться с созданиями крупнее крыс и инфернов. – Шринк помолчала. – И потом… есть же владельцы.
– Владельцы? – спросил я.
Человек из архива бросил взгляд на Шринк, а она посмотрела на меня.
– Первые поселенцы, – сказала она.
– Вот дерьмо!
Кое‑ что о носителях Ночного Дозора: они особо неравнодушны к семьям, именами которых названы старейшие улицы города. В 1600‑х Новый Амстердам был маленьким городком, на несколько тысяч человек, и все приходились друг другу кузенами, или дядями, или работниками по контракту. Преданность уходит корнями далеко в прошлое, она в крови.
– Кто это? Бурамы? Стайсы?
Глаза Шринк превратились в щелочки, рука сделала неопределенный жест в сторону полузабытого мира за стенами дома.
– Если память мне не изменяет, Джозеф когда‑то жил на этой самой улице. И Аарон построил свой первый дом на Годден‑хилл, там, где сейчас пересекаются Голден‑стрит и Фултон‑стрит. А ферма Медкефа Райдера была чуть севернее – он выращивал пшеницу на поле позади Зеленой улицы, хотя в наши дни это поле носит название Таймс‑сквер. И в Бруклине они имели другие участки обрабатываемой земли. Славные были парни, эти Райдеры, и, уверена, Ночной Мэр поддерживает отношения с их потомками.
Я с трудом смог заговорить.
– Райдеры, вы сказали?
– Да, – подтвердил парень из архива.
Я снова сглотнул.
– Мою предшественницу зовут Моргана Райдер.
– Ну, тогда у нас точно проблема, – сказала Шринк.
Парень из архива – его, как выяснилось, звали Чип – отвел меня вниз, в свой крошечный кабинет.
Мы занялись изучением истории туннеля метро Хобокена, которая оказалась гораздо более волнующей, чем вы можете себе представить.
– Первый инцидент произошел в тысяча восемьсот восьмидесятом, погибли двадцать рабочих, – сказал Чип. – Во время второго, в тысяча восемьсот восемьдесят втором, погибло чуть больше. Предположительно в обоих случаях произошли взрывы, в доказательство чего компания продемонстрировала куски тел.
– Удобно, – заметил я.
– И зрелищно. – Чип усмехнулся. Вне пристальных взглядов бездушных кукол Шринк он мог позволить себе маленькое нарушение в виде смеха. – В результате проект заморозили на два десятилетия. Инциденты зафиксировали и в Джерси, но на этой стороне реки мы никогда не верили в их «легенду».
– Почему?
– Существуют древние туннели, проходящие через скальную породу в этих местах. Однако вокруг туннеля подземки они… новее. – Его палец заскользил вдоль туннеля по разложенной на столе светокопии. – Заметь, Кэл, если сложить число всех растений и животных, существующих под землей, получится больше того, что обитает наверху. Около миллиарда организмов в каждой щепотке почвы.
– Да, но никто из них не велик настолько, чтобы сожрать двадцать человек.
Он понизил голос.
– Однако именно это и происходит после того, как человека похоронят, Малыш. Твари в земле сжирают его.
«Великолепно! – озлился я. – Теперь уже архивист называет меня Малышом».
– Ладно, Чип. Однако черви не едят человека, пока он жив.
– Существует пищевая цепочка, и что‑то должно быть на ее вершине.
– У вас, так я понимаю, нет никаких зацепок?
Чип покачал головой.
– Почему же? Есть зацепки. Эти туннели очень похожи на те, которые прорывают земляные черви.
Я нахмурился и опустил взгляд на светокопии дома Ласи. Выполненные тонкими линиями эскизы – точно масштабированные, усыпанные крошечными символами – демонстрировали исключительно очертания ходов, прорезанных в почве человеческими машинами. Ни намека на то, с чем сталкиваешься, опустившись под землю.
– Думаешь, там живут гигантские черви? Мне казалось, вы у себя в архиве склонны немного больше… придерживаться фактов.
– Ну, да… нам приходится читать много странных материалов. – Он ткнул ручкой на край уровня с пометкой «Фитнес‑центр». – Кто‑то, должно быть, заметил вот эту несуразность – и не поленился заполнить огромную форму эс‑тэ пятьдесят семь. – Он постучал ручкой. – Выемка грунта происходила слишком глубоко, чтобы воспринимать это спокойно. Всего несколькими ярдами выше вытяжной системы метро. Малейшее отклонение от этих планов, и они соединились бы.
– Соединились с чем?
– Ты когда‑нибудь видел большие вышки у реки? Вентиляторы около восьмидесяти футов в поперечнике круглые сутки всасывают там воздух. Плохо.
– Воздух плохой?
– Они качают туда кислород! – Чип покачал головой и с видом отвращения бросил ручку на планы. – Это все равно что лить удобрения на сорняки. Нехватка кислорода – фактор, ограничивающий рост подпочвенного биома!
– Ах, значит, твари растут. Однако, в конце концов, эти «взрывы» в Джерси произошли сто двадцать лет назад. В наше время мы просто говорим «крысы», правильно?
– Наверное.
– Наверное. Замечательно.
Стоя здесь в полутьме, я внезапно осознал, что вообще‑то мы с Чипом прямо сейчас находимся под землей и над нашими головами тонны скрепленных известковым раствором кирпичей. Под потолком поскрипывал вентилятор, нагнетая кислород; без трепещущего света флуоресцентных ламп здесь было бы слишком темно даже для моих глаз инферна. Ниже лежала враждебная территория – место для трупов, и червей, и более крупных тварей, пожирающих червей, и еще более крупных тварей, пожирающих этих тварей…
– Однако наши парни из подземки говорят, что под вытяжными вышками есть места, которых рабочие избегают, – добавил Чип. – Не то чтобы они официально признаны опасными, просто туда никто больше не ходит.
– Замечательно. И как эти места близко к дому Морганы?
– Не очень далеко. Ярдов двести.
Я сморщил нос, как если бы в кабинет проник дурной запах. Почему я не сумел утратить невинность самым обычным способом? Безо всяких вампирских инфекций и подземных опасностей.
– Ладно. Так как я лучше всего могу туда попасть?
– Через переднюю дверь. – Чип провел пальцем по планам здания и остановился на группе символов. – Вот в этом месте у них главный узел охраны; камеры повсюду, в особенности на нижних уровнях.
– Дерьмо.
– Я подумал, у тебя ведь есть помощник внутри. Эта девушка, о которой ты писал в форме одиннадцать пятьдесят восемь эс? Та, которая живет там сейчас? Скажи ей, что хочешь проверить подвал.
– Она не одобряет моих методов. Я предпочитаю взлом. Любые замки для меня пара пустяков.
Чип вскинул бровь.
– Может, санитарный жетон? – продолжил я. – Санитарного инспектора центров здоровья?
– Что произошло между тобой и ею?
– Ничего!
– Ты можешь доверять мне, Малыш.
Я застонал, но Чип сковал меня взглядом больших карих глаз.
– Послушай, просто она… Мы с ней… – Мой голос сошел на нет. – Просто имел место Инцидент Проявления Сверхчеловеческих Качеств. Ну, типа того.
– Просто? – Чип нахмурился. – Ты заполнил форму ай‑пи двадцать четыре?
– Нет, я не заполнял ай‑пи двадцать четыре! Это не то, как если бы она видела меня карабкающимся по стене или что‑то в этом роде. Все, что я сделал… ну, поднял ее, и то всего на мгновение.
– … И?
– И перенес с балкона на балкон. Иначе нам припаяли бы взлом и вторжение. Хотя взлома фактически не было, мы просто вошли. – Я решил не затрагивать проблему украденного миксера. – Послушай, Чип, все, что мне требуется, – это несколько крысиных ловушек и жетон работника по борьбе с эпидемией чумы. Поймаю несколько крыс, доктор проверит их кровь, и станет ясно, наткнулись ли мы на скопище носителей или нет. Только и всего.
Чип медленно кивнул, перевел взгляд на свои бумаги и продолжил детальный рассказ о туннеле метро Хобокена, однако выражение его лица творило о многом.
– Немного поздновато, а?
– И не говорите, – проворчал я, стараясь, чтобы портье не смог изучить мое лицо.
Это был тот же человек, что и днем, зато я сейчас облачился в комбинезон и надвинул на уши кепку. И представил ему свежеиспеченный жетон санитарного инспектора. С какой стороны ни смотри, теперь перед ним стоял совсем другой человек, чем девять часов назад.
– Я‑то буду здесь только до полуночи.
Он отвел взгляд от меня и выдвинул ящик письменного стола. Слава богу, не узнал. Одежда делает человека, и это можно сказать о большинстве людей.
Портье вытащил связку ключей, и мы направились к лифту.
– К вам поступила жалоба от наших жильцов? Лично я никогда не слышал, чтобы здесь водились крысы.
– Нет, просто кое‑какие проблемы неподалеку. Вспышка резкого увеличения популяции крыс в районе реки.
– А‑а, в районе реки. В подвале всегда тянет сыростью. И запах такой, на рыбный похож.
Дверь лифта открылась. Подставив плечо, портье не давал ей закрыться, перебирая ключи, пока не нашел один, с колечком из зеленого пластика. Он вставил его в замочную скважину, помеченную как П2 и расположенную в самом низу блока управления лифтом, и наполовину повернул.
– Вам не приходилось слышать, чтобы кого‑нибудь из жильцов покусали? – спросил я. – Может, год назад или около того.
Он поднял на меня взгляд.
– Я здесь тогда не работал. Никто из нас здесь тогда не работал. В начале этого года сменили весь персонал. Вроде как прежние парни что‑то там жульничали с платежными ведомостями, так я слышал.
– А‑а… Понятно.
Я сделал в уме пометку прогнать фамилии всех портье и уборщиков через архив.
Он нажал на кнопку П2, все еще не давая двери закрыться.
– Нельзя сказать, что так уж много жильцов спускаются в подвал. Только несколько особо упорных. Как я уже сказал, запах странный. Кстати, когда будете уходить, не забудьте довести это до сведения того, кто будет сидеть при входе. Предполагается, что дверь у нас по ночам заперта.
Он отпустил дверь, и лифт повез меня вниз.
Пахло и правда странно. Здесь росло около пятидесяти видов плесени. Еще я чувствовал запах гниющих деревянных балок за стенами, засохшего человеческого пота на обитых дерматином скамьях и самой разной вонючей обуви в запертых шкафчиках.
Однако сквозь обычные для фитнес‑центра запахи пробивалось что‑то еще, хотя я не мог точно сказать, что именно. Запах не так легко идентифицировать, как вид и звук. Запахи похожи на подавленные воспоминания: приходится давать им возможность самим всплыть на поверхность.
За мной закрылась дверь и лифт заскользил вверх. Не желая, чтобы портье подглядывал за мной через камеры наблюдения, я не стал включать свет, втайне надеясь, что он забудет обо мне и уйдет, не сказав сменщику, что я внизу.
Как только глаза адаптировались, красного мерцания тепловых реле и пультов управления тренажерами оказалось достаточно, чтобы видеть. Однако на протяжении нескольких минут я просто стоял, прислушиваясь.
Вообще‑ то крысам тут делать было нечего – никаких источников еды, даже автомата с драже нет. Ну, пожиратели мусора на улицах были не единственной моей проблемой. Я ожидал появления снизу крупных крыс‑королей и, если Чип нрав, других безымянных тварей, Тварей, которые никогда даже не слышали об MM's.
Я слышал, как работает холодильник‑автомат с соками, шипение парового отопления и устойчивый далекий рокот. Опустился на колени, плашмя прижал ладонь к полу и ощутил проникающую в тело вибрацию и холод цемента. Рокот производило что‑то вращающееся – может, те самые восьмифутовые лопасти вентилятора, которые порождали ночные кошмары Чипа.
Но, как бы то ни было, я не слышал ни крыс, ни монстров. Я пошел вдоль темных силуэтов тренировочных агрегатов, красные глаза их пультов управления подмигивали мне. Из закрытой ванны джакузи поднимался запах хлорки. Тот, другой запах, который я не мог идентифицировать, казалось, усилился, когда я зашагал к дальней стене.
Потом я ощутил сквозняк, еле заметный поток прохладного воздуха. Обшарил взглядом плинтус позади радиатора в поисках крысиной дыры, сквозь которую мог проникать холод осени. Крысы способны пролезть и сквозь небольшое отверстие: их костная основа легко сжимается, позволяя протиснуться через дыру размером с четвертак (Предположительно мы, инферны, тоже способны на такое, но, я слышал, это чертовски больно.)
Однако на полу не нашлось никаких отверстий. Трубы отопления плотно прилегали к стене. Я не заметил и дверей, под которыми можно было проскользнуть, и болтающихся плиток на потолке. Для любой твари не было способа подняться из глубин.
Зато в самом дальнем углу гимнастического зала обшитые панелями стены сами излучали холод. Я постучал по стене. За ней была пустота.
Услышав этот гулкий звук, я понял кое‑что насчет утопавшего во тьме центра здоровья – в нем не было никаких лестниц вниз. Второй уровень, обозначенный на светокопиях, не существовал. Или был спрятан.
Я с клацаньем поставил вещмешок на цементный иол, достал из кармана план, распечатанный для меня Чипом, проверил свой компас. Согласно плану, ведущая в нижний этаж подвала лестница находилась всего в нескольких ярдах от меня, но ту сторону стеньг.
Надавил на деревянные панели, но они не поддались, чувствовалось, за ними находится что‑то твердое. Конечно, в моем вещмешке были сверла, ножовки, болторезный станок и лом; па худой конец я мог просто кулаком проломить стену. Однако мне еще предстояло вернуться сюда в наряде санитарного инспектора и вынести крыс, попавших в мои ловушки; кроме того, персоналу не нравится, когда ломают вверенное им здание.
Я пошел вдоль стены, надавливая и постукивая. Эхо звучало приглушенно; значит, панель поддерживают множество перекрещивающихся перекладин. Лестница надежно запечатана. Может, они просто забросили весь нижний этаж подвала?
Деревянная панель закончилась у ряда шкафчиков – слишком тяжелых, чтобы передвинуть их, даже с моими мышцами инферна. Я постучал ногой по полу, ломая голову над тем, что спрятано внизу. С потолка насмешливо мерцали красные глаза камер. Потом до меня дошло: все камеры нацелены на меня. Они что, следят за мной?
Я отошел на несколько ярдов, снова в холодный угол, камеры остались неподвижны, нацеленные на одно и то же место – ряд шкафчиков. Кто бы ни устанавливал охранную систему, их не интересовало, что происходит в остальной части клуба; важно было наблюдать только за этим местом.
Я пошел вдоль шкафчиков, проводя по ним пальцами, вдыхая запах грязных носков и хлорированных купальников внутри. По мере того как я двигался, металл под пальцами становился холоднее.
В центре ряда один шкафчик показался па ощупь ледяным, сквозь его вентиляционные отверстия раздавался наполовину знакомый запах, тот самый, который не поддавался идентификации. Я взглянул на камеры, сейчас они смотрели прямо на меня.
Висячий замок ничего особенного собой не представлял, хотя был снабжен цифровым механизмом и четырьмя тумблерами вместо обычных трех, более дорогой, чем остальные. Я опустился на колени и прижал его к голове, словно сотовый телефон. Цифры перемещались влево, потом вправо, я слышал, как соединяются крошечные стальные зубчики, смешаются тумблеры… и наконец замок неожиданно открылся, так громко, словно пистолетный выстрел.
Я снял замок с петель и открыл дверцу. Внутри не было ничего, совсем ничего. Ни висящей одежды, ни крючков или полочек. Черная пустота, поглощающая тусклый свет гимнастического зала. Из этой тьмы тянуло холодным воздухом, несущим тот самый запах, сейчас более резкий.
Я сунул в шкафчик руку. Пройдя сквозь тьму и холод, она ушла в никуда. Позвольте мне кое‑что пояснить относительно ночного видения: дома у меня горит только светодиод зарядного устройства сотового телефона; хороший шрифт я могу читать при свете звезд; мне приходится обматывать чем‑нибудь мерцающий диск своего DVD‑плеера, потому что иначе в спальне слишком светло, чтобы уснуть.
Однако внутри этого шкафчика я не мог разглядеть ничего. Существует такое выражение – «пещерная тьма». Это в десять раз темнее, чем сидеть в чулане, подсунув под дверь полотенца и прикрывая руками глаза, существенно темнее всего, с чем вам когда‑либо приходилось сталкиваться, за исключением того, что ощущаешь в пещере. Руки исчезают перед лицом, вы не понимаете, открыты ваши глаза или нет, а периферийным зрением видите мерцание красных огоньков – проявление мозгового возбуждения, порожденного полным отсутствием света.
– Замечательно… – пробормотал я.
Поднял вещмешок и шагнул в пустоту.
Стандартные фонарики Ночного Дозора имеют три режима работы. Один дает низкую освещенность – чтобы не выжечь способность инферна к ночному видению. Второй нормальный, используемый обычными людьми. Третий, создающий световой поток в десять тысяч люмен, предназначен для того, чтобы отгонять инфернов и распугивать стаи крыс; как правило, его применяют лишь в состоянии паники. Подержите его на расстоянии нескольких дюймов от кожи, и она загорится.
Включив фонарик – он давал еле заметный свет, – я обнаружил, что стою в узком коридоре, зажатом между цементной стеной подвала и задней стороной невероятно усиленной деревянной панели. Пол был усыпан маленькими шариками чего‑то липкого. Я опустился на колени и принюхался: арахисовое масло, смешанное с отдающим известью крысиным ядом. Кто‑то разложил здесь уйму отравы, а нижнюю часть ложной стены густо намазал ею, чтобы крысы не прогрызли деревянную панель.
Я осторожно ступал среди липких шариков. Коридор вывел меня на угол, где должна была находиться отсутствующая лестница. Там обнаружилась мощная металлическая дверь, усиленная длинной цепью и огромным количеством засунутой в нижнюю щель спрессованной стальной стружки вроде той, что применяют для чистки кастрюль.
Спрессованная стальная стружка – единственная вещь, которую крысы не в состоянии прогрызть. Кто‑то добросовестно расставил заграждение от крыс. Это внушало надежду, что Чип просто слегка сдвинулся на проблеме гигантского монстра и здесь обитает всего лишь давным‑давно оставшаяся без своего инферна крысиная «семья».
Цепи, несколько раз намотанные между дверной ручкой и зацементированным в стену стальным кольцом, были скреплены внушительным висячим замком, открывающимся простым ключом. Чтобы сэкономить время, я вытащил из вещмешка болторезный станок и разрезал цепи. Туго натянутые, они разомкнулись и с грохотом упали на пол.
«Странно, – подумал я. – Цепи крысам не помеха».
Игнорируя этот непонятный факт, я с силой толкнул дверь; она со скрипом отворилась на несколько дюймов. Через щель виднелась долгожданная лестница, уходившая вниз, в еще более густые запахи, еще более холодный воздух и еще более непроницаемую тьму. Стали слышны звуки: царапали маленькие коготки, принюхивались крошечные носы, грызли острые зубы. «Обычный еженощный крысиный пир – но что, интересно, они там ели? Уж точно не шоколад», – подумалось мне.
Я натянул прочные резиновые перчатки. Щель в двери была достаточно велика, чтобы протиснуться в нее. Спускаясь по лестнице, я держал палец на переключателе фонарика, готовый в любой момент ослепить инферна, если он там окажется. Я не слышал никого крупнее крыс, но, как уже говорилось, инферны способны надолго задерживать дыхание.
Крысы, по‑видимому, почуяли меня еще до того, как я перерезал цени, по признаков нервозности не проявляли. Неужели у них часто бывают гости?
К концу лестницы мое ночное видение приспособилось к непроницаемой мгле, и я смог увидеть весь подвал. Сначала я подумал, что просто пол имеет уклон, потом разглядел, что большую часть помещения занимает длинный плавательный бассейн с наклонным полом. С обеих его сторон поблескивали хромированные лестницы, а на глубоком конце с края выступал трамплин для прыжков.
Б бассейне, однако, было нечто похуже, чем вода.
Все его дно покрывала масса крыс: бурлящая поверхность из бледного меха, скользящих хвостов и крошечных пульсирующих мышц. Они карабкались на края бассейна, толпясь и неистово вгрызаясь в груды чего‑то, что я не мог разглядеть. Все они выглядели как крысы, живущие очень глубоко под землей и медленно теряющие свой серый камуфляж – и в конечном счете даже зрение – по мере того, как поколение за поколением проводили дни и ночи без солнечного света.
На одной стороне подвала тянулось изрядное количество крысиных скелетов – голые, тонкие, как зубочистка, ребра, – как если бы кто‑то намазал там полосу клея и крысы угодили в эту ловушку.
Запахи тут витали самые разные, и это понятно, однако один преобладал, заставляя трепетать мои ноздри. Запах, которым хищники метят свою территорию. На занятиях от нас требовали заучивать формулу этого вещества: 4‑меркантан‑4‑ме‑тилпентан‑2‑1. Однако большинство людей называют его просто «кошачья моча».
Какого черта тут делать кошке? Конечно, в Нью‑Йорке полно диких котов, но они живут на поверхности, в покинутых домах, на заброшенных участках – в общем, неподалеку от людей.
Они держатся подальше от подземного мира, а крысы держатся подальше от них. Когда речь заходит о крысах, коты на нашей стороне.
Если бы один из них сдуру забрел сюда, к настоящему моменту от него остались бы только обглоданные косточки. Отогнав этот неприятный образ, я достал из вещмешка инфракрасную камеру. Маленький экран ожил – орда крыс на нем выглядела как зеленый буран. Я установил камеру на краю бассейна, направив ее на дно. Доктор Крыса со своими помощниками могут наблюдать такие сцены часами.
Потом до меня кое‑что дошло: я не чувствовал запаха хлорки. С моим носом, даже осушенный несколько лет назад бассейн должен был испускать резкий химический запах. Этот бассейн никогда не был наполнен водой, что означало следующее: нашествие крыс случилось до того, как закончили его сооружение. Я посмотрел в бассейн. Черная линия отметки уровня воды была доведена лишь до половины, а потом и просто обрывалась.
Я вспомнил стандартный контрольный список доктора Крысы: первым делом мне следует выяснить, имеет ли эта «семья» доступ на поверхность. Я медленно и осторожно двинулся по краю подвала, с включенным на самую слабую мощность фонариком, выискивая дыры в стенах.
Крысы едва замечали меня. Если эта «семья» инфицирована Морганой, мой запах должен действовать на них успокаивающе – в конце концов, наши паразиты состоят в близком родстве. С другой стороны, настоящие крысы подземного мира могут вести себя подобным образом с кем угодно. Их маленькие розовые глазки никогда прежде не видели человека, и они не знают, чего ждать от меня.
Стены выглядели прочными, без единой крошечной трещины в цементе. Конечно, этому дому чуть больше года – фундамент должен быть непроницаем для крыс еще лет десять.
Я заглянул через край глубокой части бассейна: справа, где должен находиться водосток, кишела масса крыс. Бледные тела лезли друг на друга, некоторые исчезали в общей массе, другие пробивали себе путь наверх и за пределы бассейна. «Семья» могла выбраться из подвала, понял я, но этот путь уходил не на поверхность… Он уходил вниз.
Я сглотнул ком в горле. Ночной Дозор пожелает точно знать, как велико отверстие: всего лишь размером с крысу? Или достаточно для проникновения более крупных тварей? Я медленно вернулся к мелкому краю бассейна, взял камеру и, держа ее в одной руке, а фонарик в другой, осторожно спустился в него.
Подошвы сапог не издавали ни звука. Дно бассейна устилала какая‑то мягкая субстанция, трепещущая под лапками мечущихся крыс. Разглядеть, что это такое, не представлялось возможным из‑за темноты. Что‑то прошмыгнуло, задев мой сапог, и я вздрогнул.
– Ладно, ребята, давайте все же соблюдать личное пространство, – пробормотал я и сделал новый шаг.
Кто‑ то отреагировал на мои слова, явно не крыса. Долгий, высокий вопль, похожий на хныканье младенца, эхом отозвался в огромном помещении… На трамплине распахнулись два глаза, снова прокатилось сердитое рычание. На меня глядел кот, его заспанные глаза светились на фоне невидимого черного меха. Вокруг него, словно слуги императора, сидело множество крупных крыс с мощными узловатыми телами – и это вместо того, чтобы просто жить своей жизнью. Глаза мигнули, странно красные в свете фонарика. На вид он выглядел обычным котом обыкновенного кошачьего размера, вот только его пребывание здесь никак нельзя было счесть нормальным для кота.
Однако кошки не являются носителями паразита. Если бы дело обстояло иначе, мы все сейчас были бы инфернами. В конце концов, они живут с нами. Немигающий взгляд кота заставил меня опустить глаза, и я наконец разглядел, что едят крысы: голубей. Именно их перья мягким слоем устилали дно. Этот кот охотился ради «семьи» – в точности как инферны. И сквозь крысиный писк прорвался другой звук – кот негромко замурлыкал, как бы пытаясь успокоить меня. На мой взгляд, это была самая настоящая «семья».
Внезапно пол задрожал. Вибрация проникла сквозь ковбойские сапоги и ушла выше, к сжавшемуся в комок желудку. Перед глазами все задрожало, как если бы в мозг вставили электрическую зубную щетку. Из водостока бассейна теперь поднимался новый запах, что‑то, что я не мог распознать, – застаревший и омерзительный, он наводил на мысль о гниющих трупах. Возникло страстное желание с криком обратиться в бегство. В дополнение ко всему помещение заполнило низкое, удовлетворенное мурлыканье кота.
Я закрыл глаза и включил фонарик на полную мощность. То, что произошло дальше, я мог только слышать (и ощущать): тысячи крыс в панике хлынули из бассейна, разбегаясь по темным углам и при этом задевая мои ноги. Еще сотни пытались скрыться от ужасающего света через водосток во тьму внизу, скребя когтями по осыпающемуся бетону. Окружающие своего жирного короля крысы спрыгивали с трамплина прямо в копошащуюся массу тел, взвизгивая, словно игрушки‑пищалки, скинутые с большой высоты.
Я на ощупь выудил из кармана солнцезащитные очки, надел их и слегка приоткрыл глаз. Кот все так же невозмутимо возлежал на краю трамплина, закрыв глаза, чтобы уберечь их от света, и выглядел как самый обычный кот, мирно дремлющий на солнце. Он даже зевнул.
Дрожание пола постепенно ослабевало, и устойчивые ручейки разбегающихся крыс начали распадаться. Дыра водостока имела больше ярда в поперечнике; в глубоком конце бассейна стала видна трещина, ее края осыпались во что‑то вроде большой ямы внизу. Крысы все еще носились, исчезая в этой дыре, словно дерьмо в унитазе, когда спускаешь воду.
Снова переведя взгляд на кота, я увидел, что он поднялся на лапы, лениво потянулся и зевнул, показав шершавый розовый язык.
– Просто оставайся там, котик, – сказал я сквозь шум и сделал еще один шаг в сторону водостока.
Насколько глубока эта дыра? Размером с кошку? Размером с инферна? Размером с монстра? Мне достаточно глянуть на нее одним глазом – и можно убираться отсюда.
Яростный свет фонарика, писки и царапанье крохотных лапок, эхом отдающиеся от стен бассейна, – все это не только почти ослепило, но практически и оглушило меня. Однако странный запах смерти начал спадать, и в тот момент, когда последние крысы скрылись, я почувствовал в воздухе примесь чего‑то нового. Чего‑то похожего на…
За спиной послышался громкий звук – кто‑то со свистом втянул воздух. Я так резко обернулся, что фонарик выпал из потных пальцев, с треском разбился о пол бассейна, и все погрузилось во тьму.
Я оказался полностью незрячим, но в то краткое мгновение, пока фонарик еще горел, успел разглядеть на краю бассейна человеческую фигуру. Стараясь двигаться в соответствии с расположением этого ослепительного образа, горящего на моей сетчатке, я пробежал несколько шагов по склону, выпрыгнул из бассейна и вскинул камеру, точно дубинку. Поворачиваясь, снова ощутил тот же запах и мгновенно оцепенел.
Жасминовый шампунь, смешанный с человеческим страхом, арахисовым маслом и… Я понял, кто это.
– Кэл? – окликнула меня Ласи.

10
ОБЕЗЬЯНЫ И ЛИЧИНКИ МЯСНОЙ МУХИ, ИЛИ… ПАРАЗИТЫ В БОРЬБЕ ЗА МИР

Обезьяны‑ ревуны живут в джунглях Центральной Америки. У них имеется особая резонирующая кость, усиливающая крики, – отсюда и название «обезьяны‑ревуны». Хотя ростом они всего в два фута, вопли обезьян‑ревунов можно слышать на расстоянии трех миль. В особенности если им досаждают личинки мясных мух.
Приветствуйте мясных мух, живущих в тех же джунглях, что и обезьяны‑ревуны! На вид они очень похожи на обычных домашних мух, разве что крупнее. Сами они не паразиты, другое дело их личинки.
Когда приходит время выводить детишек, мясные мухи ищут раненое млекопитающее, в которое можно отложить яйца. Им все равно, что это за млекопитающее, и не требуется очень уж большая рана. Даже царапина размером с укус блохи подойдет.
Как только из яиц вылупятся личинки – очаровательное название, не правда ли, – они очень голодны. И, подрастая, начинают пожирать плоть млекопитающего.
Большая часть личинок предпочитают мертвечину и тем самым не создают проблем для своего «хозяина». Они даже могут способствовать очищению раны, в которой вывелись. В экстремальных ситуациях доктора до сих пор используют личинки, чтобы стерилизовать раны солдат.
Однако личинки мясных мух – дело другое. Они рождаются страшно прожорливыми и пожирают все, во что могут вонзить зубы. По мере того как они поглощают здоровую плоть животного, рана увеличивается, приманивая новых мясных мух. Из яиц снова вылупляются личинки, рана растет… Яйца. Личинки. Яйца. Личинки. Тьфу! Этот цикл заканчивается мучительной смертью множества обезьян‑ревунов. Однако одновременно мясные мухи несут послание о мире.
Как и всех приматов, обезьян‑ревунов интересуют спаривание, еда и территория – все то, что делает их жизнь увлекательной. Естественно, они соревнуются за все это друг с другом – иными словами, дерутся. Правда, как бы злы обезьяны‑ревуны ни были, они никогда не пользуются в драке зубами и когтями. Даже если один из соперников намного крупнее, он просто шлепает второго и, конечно, громко ревет.
Видите ли, затевать настоящую драку – оно просто того не стоит. Потому что если обезьяна‑ревун получит хотя бы одну крошечную царапину, драка оборачивается грязным делом. В конце концов, одна крошечная царапина – это все, в чем нуждается мясная муха, чтобы отложить яйца. Любая обезьяна, которая разрешает свои конфликты, прибегая к укусам и царапанью (и, следовательно, сама оказывается покусанной и поцарапанной), будет сожрана изнутри мясными мухами. Для генов царапающейся и кусающейся обезьяны‑ревуна игра окончена.
В итоге в джунглях остались только не царапающиеся обезьяны. Выживает наиболее соответствующий местным условиям индивид, то есть в данном случае тот, кто меньше всех склонен царапаться.
Хотя по‑ прежнему остаются бананы и самки, за которых нужно сражаться, поэтому не царапающиеся обезьяны разработали другой способ добиваться своей цели: рев. Выживает самый громкий. Вот так и возникли обезьяны‑ревуны.
Видите? Паразиты не так уж плохи. Они взялись за приматов, которые без их вмешательства поубивали бы друг друга, и превратили их в создания, решающие проблемы ревом.

11
ИНЦИДЕНТ РАСКРЫТИЯ ТАЙНЫ

– Что ты тут делаешь? – прокричал я.
– А что ты тут делаешь? – крикнула в ответ Ласи, вцепившись в темноте в мой костюм. – Где мы, черт побери? Это были крысы?
– Да, крысы!
Она начала подпрыгивать.
– Дерьмо! Почему стало так темно?
– Я уронил фонарик.
– Парень! Давай выбираться отсюда!
Что мы и сделали. Я мог хотя бы видеть остаточные вспышки света, впечатанные в мою сетчатку, однако у Ласи глаза не такие чувствительные, как мои. Пошатываясь и оступаясь, она потащила меня к лестнице, и, пока мы топали по воняющему отравой и арахисовым маслом коридору, зрение стало возвращаться – через открытую дверцу шкафчика из помещения фитнес‑центра лился свет.
Ласи протиснулась туда, я следом за ней, после чего захлопнул за собой дверцу шкафчика. Лампы дневного света негромко жужжали над головой, и подвал выглядел совершенно нормально.
– Что это было там, внизу? – закричала Ласи.
– Подожди‑ка минуточку.
Я оттащил ее от камер, сел на скамью и помигал, пытаясь избавиться от пятнышек перед глазами. Ласи осталась стоять, уставившись на свои ноги и нервно принюхиваясь.
– Что это, черт возьми? – пробормотала она.
Я таращился на нее, все еще наполовину ослепший и потрясенный ее внезапным появлением. Потом вспомнил, как портье мудрил с пультом управления лифтом и в итоге оставил его незапертым, чтобы я смог вернуться па первый этаж.
Я был недостаточно внимателен. Это все моя вина. Я проигнорировал первое правило любого расследования в Ночном Дозоре: обезопасить позицию. Но я, несомненно, закрыл за собой дверцу шкафчика…
– Как ты здесь очутилась? – пролопотал я. – Мне казалось, центр здоровья закрывается на ночь!
– Парень, ты думаешь, я спустилась сюда, чтобы поупражняться? – Она все еще осматривала подошвы. – Я выходила, а Мэнни и говорит: «Помните того парня, с которым приходили сюда сегодня днем? Он сейчас опрыскивает внизу крыс». А я: «Что?» А он: «Да, вам известно, что он занимается их истреблением? Как раз сейчас он в центре здоровья, убивает там крыс!» – Ласи широко развела руки. – Но ты же говорил, что ищешь Моргану, так какого черта?
Я просто вздохнул в ответ.
– Я спустилась сюда, – на одном дыхании продолжала она, – но тут даже свет не горел. Подумала, что Мэнни просто выжил из ума. И когда лифт за мной закрылся, я оказалась в полной темноте. А потом вон в том шкафчике вдруг как что‑то… засияло!
Я застонал. Свет моего фонарика в его убийственном режиме был виден даже отсюда!
Все еще учащенно дыша, Ласи продолжала говорить.
– И там был потайной коридор, и пол в нем усыпан чем‑то липким, противным, а в конце лестница, и дальше, внизу, это безумное столпотворение. Я окликнула тебя по имени, но в ответ услышала только писк крыс!
– И тебе захотелось спуститься по лестнице? – спросил я.
– Нет! – воскликнула Ласи. – Просто я подумала, что ты где‑то там, внизу, и, может, у тебя проблемы.
Я невольно широко распахнул глаза.
– Ты спустилась, чтобы помочь мне?
– Парень, твари внизу выглядят не слишком дружелюбно.
На это мне возразить было нечего. Более того, кому, как не мне, знать об этом. Мало того что там из‑под земли лезло огромное множество крыс, так еще этот странный кот в роли инферна и вдобавок что‑то настолько большое, что даже земля тряслась. Для полноты картины я ухитрился впутать во все это Ласи – Инцидент Раскрытия Тайны на нашем языке.
Я напортачил, однозначно. Но тем не менее смотрел на Ласи с восхищением.
– Все эти крысы… – Истерика пошла на убыль, и в ее голосе зазвучали нотки изнеможения. – Как думаешь, они будут преследовать нас?
– Нет. – Я кивнул на ее туфли. – Эта штука остановит их.
– Какая еще?… – Стоя на одной ноге, она внимательно изучала подошву другой. – Что это за дрянь, черт побери?
– Осторожно! Она ядовитая! Ласи принюхалась.
– Пахнет как арахисовое масло.
– Это отравленное арахисовое масло!
Ласи испустила вздох.
– Что бы это ни было, я не собираюсь это есть. Пометка для Кэла: я не ем то, что прилипает к подошвам моих туфель.
– Правильно. Но это опасная штука!
– Это уж точно. Подвал нужно забить намертво. В том бассейне тысячи крыс.
Я сглотнул, медленно кивая.
– Да. По меньшей мере.
– Так что ты там делал, Кэл? Ты не истребитель крыс. Только не рассказывай мне сказок – будто ты санитарный инспектор и опрыскиваешь крыс.
– М‑м‑м… Обычно нет.
– Что, в этом здании чума или еще какая‑то дрянь?
Вообще‑ то крысы и чума всегда ходят вместе. Поверит ли Ласи в это? Мысли у меня метались.
– Знаешь что, парень? – решительно заявила Ласи, тыча пальцем мне в лицо. – Нечего сидеть тут и морочить мне голову. Рассказывай всю правду.
– М‑м‑м… Не могу.
– Ты хочешь скрыть это? Безумие какое‑то!
Я встал и положил руки ей на плечи.
– Послушай, я не могу говорить ничего. За исключением одного: никому не говори о том, что видела здесь.
– Почему, к чертям, я должна молчать? В подвале моего дома плавательный бассейн, полный крыс!
– Просто доверься мне.
– Довериться тебе? Шиш! – Она выставила челюсть и продолжила на повышенных тонах; – Есть какое‑то заболевание, заставляющее людей писать на стенах кровью, им охвачен весь мой дом, и я, по‑твоему, буду помалкивать об этом?
– М‑м‑м, а что, если и так?
– Ну, тогда послушай меня, Кэл. По‑твоему, это нужно хранить в секрете? Подожди, пока я расскажу Мэнни о том, что видела внизу, а потом и Максу, и Фредди, и всем другим жильцам, а потом еще и в «Нью‑Йорк тайме», и в «Пост», и в «Дейли ньюс», если уж на то пошло. Тогда секрета не получится, верно?
Я попытался изобразить пожатие плечами.
– Нет. Тогда это просто будет здание в Нью‑Йорке с крысами в подвале.
– И с этой надписью у меня на стене.
Я сглотнул; в чем‑то она была права. Учитывая кровавые граффити Морганы, полиция будет иметь все основания снова открыть дело об исчезновении людей на седьмом этаже, что может заставить их копать в самых разных направлениях. И не факт, что Ночной Дозор сумеет свернуть это расследование.
Все это означало, что мне следует немедленно позвонить Шринк и рассказать ей о происшедшем. Проблема, однако, состояла вот в чем: я знал, что она велит мне делать. Ласи должна исчезнуть раз и навсегда, только потому, что пыталась помочь мне.
Я застыл в молчании, парализованный.
– Я просто хочу знать правду, – сказала Ласи и тяжело опустилась на скамью, как будто ее нервной энергии пришел конец.
– Все это очень сложно, Ласи.
– Да… ну… а для меня совсем просто – я живу здесь, Кэл. Под нашими ногами творится что‑то по‑настоящему мерзкое, а в моей гостиной произошло что‑то и вовсе безумное. Это начинает меня пугать.
На последних словах ее голос сломался.
Сейчас она уже наверняка чувствовала это. Со всем тем, что Ласи видела, она была способна ощутить, что снизу пробивается Природа с большой буквы – не та пушистенькая, с которой сталкиваешься в детском зоопарке, и даже не та убийственная, но в чем‑то благородная, которую можно видеть на канале «Природа». Эта была отталкивающая, омерзительная версия реального мира – трематоды, пожирающие глаза улиток; анкилостома, живущая в телах миллиардов человеческих существ и высасывающая их внутренности; паразиты, контролирующие разум и тело с целью превратить вас в их личный источник питания.
Я сел рядом с ней.
– Послушай, я понимаю: ты напугана. Но если ты узнаешь правду, лучше не станет. От этой правды тебе станет совсем не по себе.
– Может быть. Но правда все равно останется правдой. С самого первого мгновения, как мы встретились, ты лгал мне, Кэл.
Я пристыженно мигнул.
– Да, – сказал я, – Но…
– Но что?
В тот момент я уже прекрасно отдавал себе отчет в том, чего на самом деле хочу. После шести месяцев, в течение которых привычный мир вокруг становился все ужаснее, а тело восстало против меня, я был напуган не меньше Ласи. И мне требовался кто‑то, с кем можно разделить свой страх, кто‑то, к кому можно прислониться.
И я хотел, чтобы это была она.
– Может быть, я могу объяснить тебе кое‑что. – Я медленно выдохнул, по телу пробежала дрожь. – Но ты должна пообещать, что никому больше не расскажешь. Это тебе не задание для факультета журналистики, понимаешь? Все чересчур серьезно. И должно остаться тайной.
Ласи ненадолго задумалась.
– Ладно. – Она предостерегающе погрозила мне пальцем. – До тех пор, пока ты не солжешь мне.
Я сглотнул. Что‑то уж слишком быстро она согласилась. Можно ли ей верить? В конце концов, она училась на репортера. И все же единственная альтернатива оставалась прежней: телефонный звонок, в результате которого она исчезнет.
Я вглядывался в лицо Ласи, пытаясь угадать, в какой мере можно положиться на ее обещание. Наверное, это не слишком хорошая идея. Ее карие глаза были все еще широко распахнуты от шока, и дышала она по‑прежнему тяжело. Все мое существо сфокусировалось на ней, подхлестнутые волнением чувства не желали угомониться.
Полагаю, паразит внутри сделал выбор за меня хотя бы отчасти.
– Ладно. Договорились.
Я протянул руку, Ласи пожала ее. И странное дело: я почувствовал не стыд, а облегчение. Я полгода хранил секрет от всего мира и в конце концов собирался рассказать его кому‑то. Это было все равно что после долгого, трудного дня скинуть ботинки.
Ласи не выпустила мою руку; напротив, сильнее сжала ее.
– Но ты не будешь обманывать меня.
– Не буду.
Голова у меня прояснилась, и впервые с момента, как задрожала земля, заработало логическое мышление, подсказывая, что делать дальше.
– Однако сначала я должен кое‑что привести в порядок.
Ласи прищурилась.
– Что?
– Запечатать подвал – повесить цепи на той большой двери за стеной и запереть шкафчик.
Вещмешок можно оставить у основания лестницы, осознал я. Крысы его не украдут, а снаряжение понадобится мне в следующий раз, когда я буду спускаться вниз. Оставалось одно.
– У тебя есть фонарик? Или зажигалка?
– Да, у меня есть зажигалка. Но, Кэл, ты же не собираешься снова спускаться туда?
– Всего на несколько секунд.
– Черт побери, зачем?
В карих глазах вновь вспыхнул страх. Но ведь Ласи хотела знать правду, верно? Значит, самое время начать понимать, насколько она омерзительная.
– Ну, поскольку я уже был там, мне на самом деле нужно поймать хоть одну крысу.
– Ладно, я действительно иду по следам одного заболевания. Эта часть моей истории соответствует действительности.
– Нет, серьезно. В смысле, крысы? Безумие? Телесные жидкости? Что еще там может быть?
– Ох, ничего там больше нет.
Мы находились в квартире Ласи. Она пила чай с ромашкой и смотрела на реку; я отчищал отравленное арахисовое масло с подошв своих сапог, надеясь, что это занятие отвлечет меня от того факта, что на Ласи купальный халат. Крыса под именем Возможный Новый Штамм (ВНШ) сидела под дуршлагом, придавленным грудой журналистских учебников, и грубо выражалась на крысином языке.
Я поймал ВНШ наверху лестницы, схватил затянутой в резиновую перчатку рукой, когда она обнюхивала следы Ласи.
Ласи откашлялась.
– Ну так что – это террористическая атака? Или отбившаяся от рук генная инженерия?
– Нет. Просто заболевание. Обычного типа, но секретное.
– Хорошо. – Судя по ее тону, я был не слишком убедительным. – И что нужно делать, чтобы не подцепить его?
– Ну, ты уязвима, если практикуешь незащищенный секс или если тебя укусят и высосут немного крови.
– Укусят?
– Да. Типа бешенства. Оно, как известно, заставляет своего «хозяина» желать кусать других животных.
– Типа «Как мило, что придется съесть его»?
– Правильно. Каннибализм тоже симптом этого заболевания.
– Ничего себе симптом! – Она вздрогнула и отпила глоток чая. – А при чем тут крысы?
– В Министерстве здравоохранения и психической гигиены крыс называют «микробными лифтами», потому что они переносят микробы из канав туда, где живут люди, то есть наверх. Крысиный укус – вот, скорее всего, каким образом Моргана или кто‑то другой здесь были инфицированы.
Я увидел, как ее плечи снова содрогнулись под купальным халатом. Пока я звонил Мэнни и просил его запереть центр здоровья, Ласи приняла душ. Видимо, она сильно терла лицо, потому что оно заметно порозовело, а от влажных волос все еще поднимался пар. Я снова сосредоточился на своих сапогах.
Когда я упомянул о крысиных укусах, она оторвала ноги от пола и подвернула их под себя.
– Итак, секс и крысы. Есть что‑нибудь еще, о чем нужно беспокоиться?
– Ну, мы считаем, основываясь на исторических… данных, что, возможно, раньше существовал штамм, который инфицировал волков. – Я решил не упоминать о более крупных тварях, так волновавших Чипа, и, в частности, о той, которая заставила пол в подвале дрожать. – Однако, насколько нам известно, в наши дни популяция волков слишком мала, чтобы служить прибежищем для этого паразита. Значит, их можно не опасаться.
– Ну спасибо, а то я уже начала беспокоиться насчет волков. – Она повернулась ко мне. – Значит, это паразит? Типа клеща или чего‑то в этом роде?
– Да. Это не похоже на грипп или простуду. Это животное.
– Какого типа животное, черт побери?
– Типа солитера. Оно возникает как крошечная спора, но постепенно растет и захватывает власть над всем телом. Изменяет мышцы, чувства и, что важнее всего, мозг. Превращает человека в безумного убийцу, зверя.
– Ничего себе! Это по‑настоящему чудовищно и мерзко, Кэл. – Она поплотнее завернулась в халат.
«Да уж, не тебе мне об этом говорить», – подумал я, но не сказал ничего. Может, я и пообещал не лгать ей, но история моей болезни ее не касается.
– А у этого заболевания есть название? – спросила Ласи.
Я сглотнул, вспоминая различные названия, которые были в ходу на протяжении столетий: вампиризм, ликантропия, зомбификация, одержимость дьяволом. Однако ни один из этих старых терминов не сделает для Ласи легче восприятие проблемы.
– Технически паразит известен как Echinococcus cannibillus. Но, сама видишь, это слишком длинно, и мы обычно для краткости называем его паразитом, а тех, кто инфицирован, инфернами.
– Инферны. Интересно. – Она нахмурилась. – Так о ком мы говорим, что‑то я не пойму? Ты ведь на самом деле не работаешь на город, правда? Ты из национальной безопасности или чего‑то в этом роде?
– Нет, я работаю на город, как и говорил. Федеральному правительству обо всем этом не известно.
– Что? Ты хочешь сказать, что существует угроза распространения какого‑то безумного заболевания и правительство не знает об этом? Бред!
Я вздохнул; может, это была не такая уж и хорошая идея? Ласи пока не знает даже основ – все, что я сумел, это до смерти напугать ее. Шринк прибегает к помощи внушительного отдела специалистов‑психологов, чтобы разъяснить ситуацию новоиспеченным носителям вроде меня; у них на вооружении целая библиотека заплесневелых, но впечатляющих книг и прекрасная новая лаборатория, набитая различными приборами и вызывающими дрожь образчиками. Я же всего лишь бессистемно, дилетантски отвечаю на вопросы.
Я подтянул кресло и сел прямо перед ней.
– Я не совсем правильно объяснил тебе ситуацию, Ласи. Это не острое заболевание. Оно хроническое.
– Как это понимать?
– Это заболевание очень древнее. Оно долгое время является частью человеческой биологии и культуры. В четырнадцатом столетии оно чуть не уничтожило Европу.
– Постой, ты же говорил, что это не чума.
– Это не чума, да, но бубонная чума была его побочным эффектом. В четырнадцатом веке паразит начал распространяться от человека к крысам, которые только‑только тогда перебрались из Азии. Однако на протяжении нескольких десятилетий человек не добился с ними оптимальной вирулентности, попросту убивая их. Когда крысы умирали, блохи переносили болезнь на людей‑«хозяев».
– Прости меня, но какой во всем этом смысл?
– Ох, верно! Извини, я забегаю вперед.
Я стукнул себя кулаком по голове. Для меня последние шесть месяцев превратились в один уплотненный курс паразитологии; я почти забыл, что большинство людей не проводят свои дни, размышляя о конечных «хозяевах», иммунных реакциях и оптимальной вирулентности.
Я сделал глубокий вдох.
– Ладно, давай начнем сначала. История паразита уходит в глубину веков, еще даже до появления цивилизации. История людей, на которых я работаю, Ночного Дозора, тоже уходит в глубину веков. Мы существовали уже тогда, когда Соединенных Штатов не было и в помине. Наша работа – защищать город от этого заболевания.
– Делая что? Засовывая крыс под дуршлаг? «Отпустите меня!» – провизжала ВНШ.
– Нет. Находя людей с паразитом и занимаясь их излечением. И уничтожая их «семьи». В смысле, убивая крыс – носителей заболевания.
Она покачала головой.
– Это не имеет смысла, Кэл. К чему такая таинственность? Разве вы в своем отделе здравоохранения не должны просвещать людей насчет разных заболеваний, вместо того чтобы лгать им?
Я пожевал губу.
– Делать это публично – вот что не имеет смысла, Ласи. Это заболевание очень редкое. Более‑менее серьезная вспышка возникает раз в несколько десятилетий. Люди, в общем‑то, стараются, чтобы крысы их не кусали.
– Хм‑м‑м,… Наверное. И все равно эта секретность – плохая идея, так мне кажется.
– Ну, Ночной Дозор в Бостоне как‑то предпринял попытку того, о чем ты говоришь, – программа просвещения, чтобы граждане сами отслеживали возможные симптомы. Знаешь, чем все кончилось? Бесконечными обвинениями в колдовстве, да еще горстка семнадцатилетних придурков заявила, что они имеют сношения с дьяволом, и множество ни в чем не повинных людей поджарили. Понадобилось не менее ста лет, чтобы все затихло.
Ласи вскинула брови.
– Да, мы это проходили в средней школе. Но разве все это не происходило давным‑давно? До того, как появилась наука и все такое прочее?
Я посмотрел ей в глаза.
– Для большинства людей наука – пустой звук. Они не верят в эволюцию, потому что эта мысль заставляет их чувствовать себя некомфортно. И они полагают, что СПИД – проклятие, посланное Богом. Только представь себе, как такие люди воспримут известие о паразите?
– Ну да… люди тупые. И все же никто не держит СПИД в секрете, правда?
– Да, но паразит совсем другой. Он уникальный.
– Чем?
Я помолчал. Это была очень сложная часть. В моем случае психологи на протяжении многих часов излагали научный материал и только после этого перешли к легендам, причем прошла целая неделя, прежде чем прозвучало слово на букву «в».
– Ну, некоторые страхи возникли гораздо раньше, чем наука, и уходят корнями гораздо глубже, чем рациональное мышление. Легенды об ин‑фернах можно найти почти в любой культуре земного шара, и это в основном жуткие истории, навеянные некоторыми симптомами заболевания. Если когда‑нибудь разразится серьезная вспышка, тогда держись, Земля.
– Некоторые симптомы? Типа чего?
– Подумай сама, Ласи: инферны боятся света; они каннибалы, которые обожают кровь.
Едва эти слова слетели с моих губ, как я понял, что слишком поторопился. Она фыркнула.
– Кэл, мы что, говорим о вампирах?
Я молчал, подбирая нужные слова, и насмешливое выражение на ее лице погасло.
– Кэл, ты ведь говоришь не о вампирах? – Она наклонилась ко мне. – Помни, ты обещал не врать мне.
Я вздохнул.
– Инферны и есть вампиры. Или зомби в Гаити, или тенгу в Японии, или ниан в Китае. Но, как я уже говорил, мы предпочитаем термин «инферн».
– Ох! Вампиры…
Ласи отвернулась, качая головой. На мгновение мне показалось, что топкая нить ее доверия ко мне оборвалась. Однако потом я сообразил, что она смотрит на стену, где проступили слова, много месяцев назад написанные кровью.
Плечи Ласи поникли, она еще плотнее закуталась в халат.
– Все равно непонятно, зачем нужно лгать об этом.
Я снова вздохнул.
– Попробуй представить себе, как поведут себя люди, если узнают, что вампиры существуют па самом деле.
– Не знаю. Испугаются?
– Некоторые – да. Другие не поверят, а третьи захотят убедиться во всем собственными глазами. По нашим расчетам, по крайней мере тысяча непрофессионалов спустится в недра Нью‑Йорка в поисках тайны и приключений. Все они станут «микробными лифтами». Твой дом – просто один редкий случай. Там, внизу, существуют десятки скопищ крыс, которые кишмя кишат паразитами. Этого количества хватит, чтобы инфицировать всех спустившихся поглазеть на них.
Я встал и принялся расхаживать по комнате, вспоминая мотивационные занятия по предмету «Охота на инфернов».
– Это заболевание тлеет под нами, словно угли костра, Ласи. Чтобы разворошить их, требуется всего лишь несколько придурков. Когда‑то инферны были смертельно опасны, потому что терроризировали людей в крошечных, далеко отстоящих друг от друга деревнях. Вообрази только массовые вспышки в современном городе, с миллионами людей, теснящихся близко друг к другу и готовых вонзить зубы в любого приезжего!
Ласи вскинула в знак капитуляции руки.
– Парень, я же обещала молчать – пока ты не станешь лгать мне.
Я сделал глубокий вдох и сел. Может, все пройдет лучше, чем я опасался.
– Я сам займусь улаживанием этого дела. От тебя требуется одно – сидеть тихо.
– Сидеть тихо? Ага, здорово! Спорю, Моргана сидела тихо, когда ее укусили. Наверное, существует какой‑то незаметный маленький туннель, по которому крысы могут добраться сюда из подвала!
Она зашарила взглядом по комнате, выискивая крошечные трещины и дырки в стенах. Прежние страхи снова ожили в ней.
– Ну, может, год назад он и был, – успокаивающе сказал я, – но теперь щель иод дверью с цепями заткнута прессованной стальной стружкой, а позади фальшивой стены разлита тонна арахисового масла. Скорее всего, на данный момент заболевание обуздано.
– Скорее всего? Значит, ты просишь меня доверить свою жизнь прессованной стальной стружке и арахисовому маслу?
– Отравленному арахисовому маслу.
– Кэл, мне плевать, даже если это радиоактивное арахисовое масло.
Она встала и прошлепала в спальню. Послышались звуки царапанья винила по полу, расстегивания молнии и стука одежных вешалок.
Я подошел к дверному проему и увидел, что она упаковывает сумку.
– Хочешь слинять?
– Какой ты догадливый, Шерлок.
– Ох!
Это было больно – смотреть, как она упаковывает вещи. Я только что рассказал ей наиглавнейший секрет своей жизни, и вот она уходит.
– Ну ты, наверное, права. Теперь, когда мы знаем, что происходит, много времени это не займет – очистить подвал… Ты должна сказать мне, куда собираешься, чтобы я мог связаться с тобой. Сообщить, когда здесь станет безопасно.
– Никаких проблем. Я собираюсь к тебе.
– М‑м‑м… Куда?
Держа в руках наполовину сложенную рубашку, она сердито посмотрела на меня.
– Я ведь еще вчера говорила, что ни за что не вернусь к сестре па кушетку. Сейчас ее бойфренд все время торчит там, а он законченный болван. А родители в прошлом году переехали в Коннектикут.
– Но ты не можешь оставаться со мной!
– Почему это?
– С какой стати тебе хотеть этого? Ты даже не знаешь меня! А вдруг я на самом деле… психопат или что‑то в этом роде?
Она продолжила складывать рубашку.
– Ты? Каждый раз, когда мне кажется, что ты говоришь бред, я вспоминаю то, что видела в подвале. Или вот это. – Она кивнула на гостиную с ее надписью на стене. – И, чокнутый там или нет, ты замешан в невероятную историю. Неужели ты и впрямь ожидаешь, что сегодня вечером я смогу просто убраться отсюда и засесть за учебники? Почему, по‑твоему, я пошла в журналистику?
– История? – чуть не взвизгнул я. – А как насчет того, чтобы хранить все это в секрете? Ты обещала! Как у тебя с журналистской этикой, если уж на то пошло?
– С ней все в порядке. – Она улыбнулась. – Однако если ты нарушишь свое обещание и соврешь мне, я смогу нарушить свое. Так что, может, мне и повезет.
Я открыл рот, но наружу вырвался лишь придушенный хрип. Как объяснить ей, что я и впрямь псих, что неистовый паразит внутри меня отчаянно жаждет распространяться любыми возможными средствами? Что просто стоять здесь, в одной комнате с ней, для меня уже мука?
– Кроме того, – продолжала Ласи, – ты и сам должен желать, чтобы я оставалась при тебе, если хочешь сохранить свою тайну.
– Неужели?
Она закончила складывать рубашку.
– Конечно. Я болтаю во сне точно чокнутая.
К тому времени, когда мы покинули ее квартиру, наступила глубокая ночь.
Когда мы спускались вниз, я нажал кнопку центра здоровья. Она не загорелась.
– Не делай этого, парень.
– Просто хочу убедиться, что Мэнни запер лифт.
Ласи переложила из руки в руку свой чемодан.
– Да, но утром его откроют, так ведь?
– Ненадолго.
Уже утром я могу получить фиктивное распоряжение суда, которое позволит закрыть нижние уровни на неделю или около того. Потом нужно как можно быстрее спуститься туда с доктором Крысой и полноценной истребительной командой, прихватив с собой достаточно яда, чтобы отравить эту часть подземного мира на глубину половины расстояния до ядра Земли.
Портье уже сменился, и, когда мы пересекали вестибюль, новый посмотрел на нас сквозь толстые очки. В них поблескивали крошечные отражения ТВ‑экранов на его пульте, и это навело меня на мысль.
– Поговори с ним недолго, – прошептал я.
– О чем?
– О чем угодно.
– Может, о том, что у тебя в сумке?
«Я буду отомщена!» – послышался приглушенный визг ВНШ.
Крыса сидела между дуршлагом и обеденной тарелкой, связанными изолентой и замотанными в полотенце, чтобы заглушить издаваемые ею звуки. Все вместе находилось в сумке с логотипом «Барни», которую нес я. По моим расчетам, кислорода маленьким легким крысы должно было хватить еще на минуту, а потом придется развязать полотенце.
– Нет. Просто отвлеки его. Быстро.
Я подтолкнул Ласи к столу портье, и она примялась шумно возмущаться тем, что вода у нее слишком долго нагревается. Портье успокаивал ее, а я отступил туда, откуда мог видеть мониторы охраны.
Маленькие экраны показывали внутренность лифтов, коридоров и тротуар перед входом в здание, но никаких картинок с подвальных этажей. Вот почему никто не заметил нашего ухода и прихода – камеры внизу больше не работали.
Или работали? Я вспомнил их мерцающие во мраке красные огоньки. В конце концов, этот дом принадлежал старинному роду. Они не просто отгородились от крыс – они оставили тайный проход через шкафчик и направили все камеры на него. Кто‑то очень интересовался тем, что происходит внизу. Вполне возможно, где‑то есть видеозапись с нашими изображениями, которая ждет, пока ее просмотрят…
– Пошли. – Оборвав Ласи на полуслове, я потянул ее за собой.
Воздух снаружи был холодный и влажный. Я остановился и отвернул уголок полотенца, которым была замотана ВНШ, чтобы дать ей вздохнуть. Крыса мстительно завизжала. Ласи бросила взгляд на сумку и отступила на шаг.
Ты должен мне тарелку и дуршлаг, парень.
– А ты обязана мне поразительной секретной историей.
– Я предпочитаю дуршлаг.
– Прекрасно. Возьми мой, когда будешь уходить. – Я кивнул в направлении Лерой‑стрит. – Мы еще можем успеть на «Б» на Четвертой.
– Что? Ехать на метро? Под землей до самого Бруклина? – Ласи содрогнулась. – Ни за что. Поедем на такси.
– Но это же двадцать баксов!
– Нас двое, значит, по десятке. Все! Пошли, может, удастся поймать на Кристофера.
Она зашагала, я чуть‑чуть отстал, размышляя о том, что, хотя гостья еще даже не переступила порог квартиры, образ моей жизни уже претерпевает изменения. Может, просто отдать Ласи ключи и немедленно отвезти ВНШ на проверку? Нет. Одна мысль о том, что Ласи будет хозяйничать в моем личном пространстве, убила эту идею на корню – там лежат книги и некоторые вещи, касающиеся секретов Ночного Дозора, которые я еще не успел выболтать. Я пообещал рассказать ей правду о нашем заболевании, но не прочесть курс лекций на эту тему.
Пока мы шли по Лерой, я посматривал на погрузочные платформы больших промышленных зданий, спрашивая себя, сумела ли какая‑нибудь «семья» пробиться на уровень улицы. На груде блестящих мешков с мусором сидели две крысы, но, судя по меху, они походили на жителей улиц, а не на бледных, жирных крыс из подвала.
И потом я заметил в тени еще одно создание, тощее, с блестящей шерсткой. У него были движения хищника… кот.
Никаких деталей я разглядеть не сумел, только темный силуэт и короткий блестящий мех. Кот в подвале тоже был черный, но то же самое относится к миллиону котов в мире.
Внезапно он замер, глядя прямо на меня. Его глаза вспыхнули, отражая свет уличных фонарей. Я замедлил шаг, а потом и вовсе остановился.
– Что такое? – спросила Ласи в нескольких ярдах впереди.
Услышав звук ее голоса, кот мигнул и растворился во мраке.
– Кэл? Что случилось?
– М‑м‑м… Я просто вспомнил, что забыл еще кое о чем рассказать тебе. О другом переносчике этого заболевания.
– Только этого мне и не хватало. Еще один повод для беспокойства.
– Ну, это маловероятно, но будь поосторожнее с кошками в этой округе.
– С кошками? – Ее взгляд вслед за моим устремился во тьму. – Они тоже могут разносить это?
– Может быть. Я пока не уверен.
– Хорошо. – Она поплотнее запахнула куртку. – Парни, которые живут наверху, говорили, что у Морганы был кот. Громогласный такой.
Меня пробрала дрожь – еще одно воспоминание о той роковой ночи. В квартире Морганы был кот. Он встречал нас, когда мы возникли на пороге, и утром смотрел, как я одеваюсь перед уходом. Но был ли это тот самый, что в подвале?
Или тот, который сейчас наблюдал за нами из темноты?
– Это еще кое‑что напомнило мне, Ласи. У тебя нет аллергии на котов?
– Нет.
– Хорошо. Корнелиус тебе понравится.
– У тебя есть кот? Несмотря на то, что они разносят это заболевание?
– Только не мой. Крысы боятся его. Ну, пошли.
Корнелиус ждал нас, завывая с того самого мгновения, как ключи зазвенели в замке. Он требовал еды и внимания. Едва дверь открылась, он выскользнул в коридор, описал восьмерку вокруг моих ног и метнулся обратно. Мы вошли следом.
– Привет, малыш. – Я поднял Корнелиуса и погладил его.
«Спасите меня от этого зверя!» – завизжала из сумки ВНШ.
Выпустив когти, Корнелиус вскарабкался по моей куртке наверх, сполз по спине, соскочил на пол, потрогал сумку лапой и взвыл.
– Кэл? Тут не может появиться новый переносчик заболевания?
– Что? Ох!
Я схватил сумку и бросился к чулану. Отодвинул в сторону груду грязного белья, положил узилище ВНШ на пол и плотно закрыл дверь.
– По‑твоему, этого достаточно? – спросила Ласи. – Всего лишь чулан?
– Как я уже говорил, паразит распространяется через укусы, – объяснил я. – Это тебе не грипп, он не передается по воздуху.
– Мя‑я‑я‑у‑у‑у! – пожаловался Корнелиус. В ответ из чулана послышались звуки, свидетельствующие о панике, охватившей крысу.
– Мы что, будем слушать этот концерт всю ночь?
– Нет. Смотри. – Я достал банку кошачьей еды и порылся в ящике со столовыми приборами в поисках открывалки. – Время ням‑ням!
Едва открывашка надрезала банку, кота как хищника выдуло запахом тунца из сознания Корнелиуса во мгновение ока. Он побежал на кухню и уселся на задние лапы, устремив на меня восторженный взгляд.
– Видишь? У Корнелиуса есть свои приоритеты, – сказал я, накладывая тунца в миску.
– Время ням‑ням? – спросила Ласи.
Я сглотнул, осознав, что даже в ее присутствии остался верен нашей с котом лексике. До сих пор в этой квартире до нее гостей не было. Охота на инфернов и учебники по паразитологии оставляли мало времени для общения. В особенности с женщинами.
Вся эта ситуация заставила меня снова занервничать. Однако я напомнил себе, что ни за что больше не потеряю контроль над собой, как это едва не произошло на балконе. Тогда момент страха и возбуждения застал меня в ограниченном пространстве.
Тем не менее я задумался, не стоит ли повязать на запястье еще одну резиновую ленту.
– Ну, просто мы так с Корнелиусом объясняемся. – Я поставил миску на пол.
Ласи не отвечала. Она обходила квартиру, состоящую всего из одной комнаты, от маленькой кухоньки до скатанного футона в углу. Вполне обычного размера квартирка, но я внезапно почувствовал неловкость. Попав после своей роскошной квартиры в трущобы, Ласи, возможно, утратит весь свой энтузиазм.
Она между тем принялась изучать стопку моих CD.
– Эшли Симпсон?
– Ох нет. Это страсть моей бывшей подружки.
На самом деле в последнее время это стало ее проклятием. Когда я отследил Марлу – невезучую девушку, с которой обнимался на новогодней вечеринке, – до заброшенной станции подземки под 18‑й стрит, то в порядке самозащиты прихватил с собой стерео с записями Эшли.
– Я предпочитаю Kill Fee.
– Kill Fee? Они, типа, металлический рок?
– Извини, но они альтернативный рок. Она округлила глаза.
– Все равно. Интересно, ты понимаешь, что, если твоя подружка вдарена в Эшли Симпсона, это не намного лучше, чем увлекаться им самому?
– Бывшая подружка. – Я пошел по комнате, убирая книги из библиотеки Ночного Дозора. – Да и не настоящая подружка… так, краткое знакомство.
– И все же ты хранишь ее любимые записи? Очень мило.
Я застонал.
– Послушай, можешь оставаться здесь, но не надо ничего вынюхивать.
Ласи бросила взгляд на футболку на полу.
– Да, ну… по крайней мере, я не прихватила с собой ультрафиолетовый фонарик.
– Эй, это было нужно для работы. Обычно я не разыскиваю телесные жидкости. – Я подошел к футону и раскатал его. – Кстати, я постелю сюда чистое белье. Можешь спать здесь.
– Послушай, я вовсе не хочу выгонять тебя из постели. – Она перевела взгляд на ветхую кушетку. – Вот это меня вполне устроит. Вряд ли я когда‑нибудь снова буду спать близко к полу. В особенности с зараженной крысой всего в десяти футах.
Я посмотрел на чулан, но на этот раз у ВНШ комментариев не было.
– Я и сам могу лечь на кушетке. Она покачала головой.
– Ты слишком длинный. И проснешься весь скрюченный. – Она села, все еще не снимая куртки, – А мне все равно. Я слишком устала. Я так устала, что мне плевать даже на твоих голубиных клещей. Будешь спать где всегда, ладно?
– Ну… хорошо.
По крайней мере, кушетка и футон находились на приличном расстоянии друг от друга. Жасминовый запах Ласи уже заполнил квартиру, и ладони у меня вспотели.
Она легла прямо в куртке и во всем остальном.
– Разбуди меня около десяти, ладно?
– Разве ты не будешь чистить зубы?
– Я забыла взять зубную щетку. У тебя есть лишняя?
– Нет. Извини.
– Парень, я много чего забыла. Как обычно, когда сильно напугана.
– Прости.
– Это не твоя вина, парень.
Она закрыла глаза, а я пошел в ванную, стараясь двигаться как можно тише – каждый звук для моего сверхчувствительного слуха воспринимался как грохот. Я спрятал свою зубную щетку, на тот случай, если Ласи приспичит утром почистить зубы. Пользоваться одной щеткой с инферном не слишком удачная идея, учитывая, что каждый раз десны совсем чуть‑чуть, но кровоточат. Мало ли что может случиться.
Когда я вышел из ванной, Корнелиус покончил с едой и таращился на чулан. Я опустился на колени, некоторое время гладил его и был вознагражден довольным мурлыканьем. У него не хватило бы силы открыть чулан, но мне не хотелось, чтобы они с ВНШ провели всю ночь, вопя друг на друга. Как всегда, я сунул собранный с него мех в пластиковый зиплоковский пакет.
И лег не раздеваясь. Ласи ни разу не пошевелилась с тех пор, как закрыла глаза. Ей и самой пришлось изрядно скрючиться на кушетке, и я почувствовал себя виноватым – за то, что лежу на почти настоящей постели, и за то, что из‑за меня взлетел на воздух ее мир.
Тишина никак не наступала. Я слышал урчание Корнелиуса у себя в ногах и частое дыхание охваченной паникой ВНШ, дрожащей в своей металлической тюрьме. Я ощущал запах кошачьей еды, раздражения Корнелиуса и даже запах зараженной крысы, имеющий странный привкус ее «семьи». Я также ощущал запах жасминового шампуня и косметических масел в волосах Ласи. Судя по дыханию, она еще не спала.
В конце концов она зашевелилась и сняла куртку.
– Кэл? Спасибо за то, что позволил остаться здесь.
– Все в порядке. Прости, что испортил тебе жизнь.
Она еле заметно пожала плечами.
– Может, ты спас ее. Я знала, что эта проклятая квартира слишком хороша, чтобы быть правдой. Но я не думала, что она попытается убить меня.
– Этого не произойдет.
– Да, благодаря тебе. – Она вздохнула. – В смысле, я всегда считала, что однажды стану бесстрашным репортером и все такое, но твоя работа? Спускаться в этот подвал, зная, что можешь там обнаружить? Искать этих самых инфернов, вместо того чтобы со всех ног убегать от них куда подальше? Ты, наверное, по‑настоящему храбрый, парень. Или по‑настоящему глупый.
Я почувствовал прилив гордости, хотя Ласи и не знала всей душераздирающей правды. На самом деле не я выбрал себе работу, меня ею заразили.
– Эй, но ведь ты спустилась туда следом за мной, – сказал я. – Вот это настоящая храбрость.
– Да, но еще до того, как я узнала о всяких там каннибалах, верно?
– М‑м‑м…
А что еще я мог сказать?
– Как бы то ни было, думаю, я вообще глаз не сомкнула бы нынче ночью, если бы была одна. Спасибо.
Мы замолчали. Тепло слов Ласи долго грело меня изнутри. Ее сильный, отчетливый запах заполнял все пространство вокруг, и я, казалось, увеличивался в размерах, вдыхая его. Я испытывал сильное желание встать и поцеловать ее, пожелать доброй ночи, но не думаю, что это паразит хотел ее. По крайней мере, не только он.
И каким‑ то непостижимым образом все это помогало лежать здесь без движения.
Спустя какое‑то время дыхание Ласи замедлилось. Мои уши приспособились к возне кота и крысы. Шум парового отопления и проезжающих мимо дома машин постепенно стихал. В конце концов остался лишь звук незнакомого дыхания неподалеку от меня. Я не слышал ничего такого с тех пор, как в Ночном Дозоре мне сообщили, что любая возлюбленная – если она у меня появится – гарантированно сойдет с ума.
Меня преследовала мысль о том, что Ласи доверилась мне, парню, с которым познакомилась всего день назад. Может, это было нечто большее, чем доверие? До паразита я при виде любой девушки задавался вопросом, нравлюсь ли ей, однако вот уже долгих шесть месяцев не развлекался подобным образом. Тот факт, что ответ на мой вопрос относительно Ласи был совершенно бесполезен, не мешал мне снова и снова прокручивать его в голове. Это было чистое мучение, но в каком‑то странном смысле все же лучше, чем ничего. Лучше, чем быть одному.
Час проходил за часом. Ласи спала крепким сном, изредка выныривая из бессознательного состояния, бормоча несколько слов из какого‑то воображаемого разговора и снова погружаясь в сон.
Даже эти звуки стихли, когда я окончательно впал в свою дремоту, пойманный в ловушку внутри собственной головы, в полном одиночестве, если не считать гула ни на миг не прекращающейся яростной борьбы внутри меня, поминального плача оптимальной вирулентности… А потом случилось нечто странное и замечательное.
Я уснул.

12
ГЛАВНЫЙ ПАРАЗИТ

Знакомьтесь – вольбахия, паразит, который хочет править миром.
Вольбахия меньше клетки, но обладает невероятной силой. Она может изменять своего «хозяина» генетически, причинять вред его еще не рожденным детям и создавать совершенно новый вид носителей… и не важно, сколько потребуется времени, лишь бы наполнить весь мир собой.
Неизвестно, сколько созданий на Земле инфицировано ею. По крайней мере двадцать тысяч видов насекомых являются носителями вольбахии, а также множество червей и вшей. Это триллионы носителей, о которых уже известно. И куда бы ученые ни обратили взгляд, они обнаруживают новых.
Итак, стоит ли вам волноваться из‑за вольбахии? Мы вернемся к этому чуть позже. Но что самое странное, ни одно живое создание никогда не было ею инфицировано. Подцепить вольбахию нельзя, можно только родиться с нею. Как так?
Видите ли, вольбахия похожа на одного из этих тощих супер злодеев с большим мозгом, в общем – скучное создание: она никогда не покидает тела своего «хозяина», даже в капельке его крови. На некоторой точке своей эволюционной истории вольбахия отказалась от методики перепрыгивания с одного создания на другое и выработала стратегию держаться безопасной территории – она проводит всю свою жизнь внутри одного «хозяина».
Как же она распространяется? Очень хитроумно. Не рискуя выбираться во внешний мир, вольбахия инфицирует новых носителей до их рождения. Вот вам истина: каждое зараженное создание приобретает паразита от своей матери.
А что происходит, когда рождается самец, несущий в себе вольбахию? Самцы не дают потомства, значит, для этой заразы они тупиковый вариант, верно? Такова дьявольски гениальная часть плана.
У многих видов насекомых вольбахия вносит в гены «хозяина» мужского пола тайный код. Только другая вольбахия (живущая внутри женской особи) знает, как раскодировать эти гены и заставить их работать правильно. Поэтому, когда инфицированное насекомое спаривается со здоровым, детки рождаются нежизнеспособными, с ужасными мутациями.
На протяжении сотен поколений, спариваясь исключительно друг с другом, инфицированные насекомые медленно преображаются в новый вид. Этот вид на сто процентов инфицирован вольбахией и зависит от нее в возможности иметь потомство. (Тут раздается дьявольский смех.)
И это не единственный трюк вольбахии, с помощью которого она производит видовые изменения. У некоторых типов ос вольбахия решает проблему с мужскими особями еще более безумным способом. Она просто превращает всех нерожденных детей своего «хозяина» в женские особи. Ни одного мальчугана не появляется на свет. Потом вольбахия одаривает новорожденных самок особым могуществом: они могут иметь детей без спаривания. И конечно, все дети рождаются тоже самками. Другими словами, самцы становятся совершенно не нужны. Из‑за вмешательства вольбахии некоторые виды ос состоят из одних самок.
По мнению некоторых ученых, фактически именно вольбахия со своими трюками несет ответственность за появление на нашей планете большого количества видов насекомых и червей. Некоторые из этих видов, например осы‑паразиты, продолжают инфицировать другие создания. (Все правильно, даже паразиты имеют паразитов. Разве природа не достойна восхищения?) В этом смысле вольбахия медленно переделывает мир по своему образу и подобию, причем даже не покидая безопасности своего дома.
Так что там насчет вас? Вы же не червь и не насекомое. С какой стати вам волноваться из‑за вольбахии?
Знакомьтесь – филяриозный червь, паразит, инфицирующий мух. Так получилось, что это один из чрезвычайно успешных проектов вольбахии. Все черви инфицированы. Если «лечить» филяриозного червя антибиотиками, он больше не сможет иметь детей. Он зависит от собственного паразита – один из множества видов, генетически сконструированных таким образом, чтобы быть носителями вольбахии.
Так что произойдет, если инфицированная филяриозным червем муха укусит вас? Червь внедрится в вашу кожу и отложит там яйца. Из яиц вылупятся малыши, проникнут в кровеносную систему, а некоторые и в глазные яблоки. К счастью, малышки‑черви не причинят вреда глазам. К сожалению, вольбахия, носителями которой они являются, включит боевую тревогу в вашей иммунной системе. Именно сама иммунная система атакует ваши глазные яблоки, и вы ослепнете.
Зачем вольбахия поступает так? Какова эволюционная стратегия ослепления человеческих существ? Никто не знает. Одно несомненно – вольбахия хочет править миром.

13
ВЕЧНО НАДЕЮЩИЕСЯ МОНСТРЫ

– Парень, вставай!
Мозг пробуждался медленно, недовольный тем, что прерывают его первый настоящий сон за целую вечность. Потом я почувствовал жасминовый аромат, услышал, как Корнелиус скребет когтями дверь чулана, ощутил в воздухе крысиную заразу… и все воспоминания о вчерашнем дне обрушились на меня.
Рядом с рекой Гудзон обитает огромное, смертоносное скопище крыс, имеющих выход на поверхность. Паразит перешел на новый вид переносчиков заболевания. Я предал Ночной Дозор, можно сказать, рискнул современной цивилизацией. И что важнее всего? Впервые за шесть месяцев провел ночь с девушкой, пусть даже в самом узком, техническом смысле.
Внезапно я проснулся, чувствуя себя на редкость прилично.
– Давай же, парень, – Ласи постучала по моему плечу мыском туфли. – Мне нужно на занятия, но сначала хочу показать тебе кое‑что.
– Хорошо. – Я выполз из постели, глаза опухшие, одежда, в которой я спал, льнет к телу.
Ласи уже приняла душ, переоделась, и квартиру наполнял изумительный аромат, даже лучше, чем ее собственный.
– Это что, кофе?
Она с улыбкой вручила мне чашку.
– На, Шерлок. Парень, ты спал словно убитый.
– А? Ну, видимо, мне это требовалось. Отхлебывая кофе, крепкий и такой желанный,
я подошел к холодильнику и достал припасенные на всякий непредвиденный случай сосиски. Мой паразит требовал мяса, оставшись без обычных ночных перекусов. Я вскрыл пластик и сунул холодный мясной цилиндрик в рот.
– Ничего себе! – воскликнула Ласи. – Завтрак наркомана.
– Я голоден, – неразборчиво пояснил я сквозь наполовину прожеванное мясо.
– Сейчас ты у меня сразу проснешься.
Сидя за крошечным столом, отделяющим кухню от самой комнаты, Ласи кивнула на лежащий перед ней лист бумаги. Корнелиус завопил, требуя еды и кружа между моими ногами. Я на автопилоте открыл банку с кошачьей едой.
– Я вытащила это из кармана твоей куртки, – продолжала Ласи. – И заметила кое‑что странное.
– Постой‑ка. Что ты сделала? – Я взглянул поверх ее плеча и увидел расстеленный на столе план дома, распечатанный для меня Чипом. – Рылась в моих карманах?
– Он торчал оттуда, парень. Кроме того, у нас с тобой теперь нет друг от друга секретов. – Она содрогнулась. – Правда, это не касается еды. Закрывай рот, когда жуешь.
Я так и сделал, даже ухитрился проглотить кусок.
– Это подвал моего дома, правильно? Нет, не открывай рот. Я и сама вижу. – Она ткнула пальцем в один из углов распечатки. – Вот здесь – крысиный бассейн под фитнес‑центром. Откуда у тебя план? Из городского архива?
– М‑м‑м…
– Очень интересно. Потому что он не соответствует действительности. Тут вообще нет никакого плавательного бассейна.
Я в очередной раз проглотил.
– Ты умеешь читать светокопии?
– Я умею проводить исследования, и да, я умею читать. – Она провела пальцем по группе маленьких квадратов в углу листа. Рядом были старательно выведены слова «Складские помещения». – Видишь? Никакого бассейна.
Некоторое время я молча изучал план – вспоминая, что днем прежде говорил Чип. Бассейн имел несколько ярдов в глубину – достаточно, чтобы соприкасаться с подземным миром. Только потому, что кто‑то вопреки планам добавил плавательный бассейн, Моргана оказалась заражена. Потом я, и Сара, и Марла…
– Всего лишь маленькое изменение, – пробормотал я. – Какая ирония!
– Парень, к черту иронию. Я просто хочу, чтобы ты убедился, какие мы, студенты‑журналисты, умные.
– Ты имеешь в виду, какие вы чересчур любопытные.
Усмехнувшись, Ласи пробежала взглядом по моей помятой одежде и вставшим дыбом волосам.
– Парень, ну у тебя и видок.
– Чего‑чего?
– Я имею в виду, после спанья в постели.
– А‑а…
Шестеренки в голове все еще ворочались с трудом. Ласи проверила время на своем мобильнике.
– Как бы то ни было, мне пора бежать. – Она взяла со стола сумку, зашагала к двери, открыла ее и повернулась ко мне. – Ох, у меня ведь нет ключей от твоей квартиры.
– Правильно, они тебе могут понадобиться. Не исключено, что я вернусь очень поздно – и так уже выбился из расписания. – Я кивнул на ящик из‑под фруктов рядом с дверью. – Вон в той кофейной банке лежат запасные ключи.
Ласи сунула руку в банку, порылась среди жетонов на прачечную и вытащила кольцо с ключами.
– Спасибо. И… ну… до вечера, надеюсь.
Я улыбнулся.
– До вечера.
Некоторое время она просто стояла, потом вздрогнула.
– Черт, все неудобства выездного спектакля и никакого секса. Пока, парень:
Дверь за ней захлопнулась. Интересно, что она вкладывала в последние слова? Что ей было неудобно со мной? Что противно находиться здесь? Что она хотела секса этой ночью?
Потом до меня дошло кое‑что еще: я доверил величайшую тайну своей жизни девушке, фамилии которой даже не знал.
– Для этого и впрямь существует форма?
– Ну, не конкретно для кошек. – Доктор Крыса нажала несколько клавиш на своем компьютере. – Но да, она есть. ЗПНВ. Номер сорок семь, семьдесят четыре: «Зоотрофный перенос на новый вид». – Еще одно нажатие клавиши, и ожил принтер.
Я удивленно замигал, мне представлялось, что Дозор объявит тревогу по всему городу, на Уэст‑Сайд немедленно пошлют команду истребителей, и я, может, даже встречусь с Ночным Мэром, а тут всего лишь какая‑то одностраничная форма.
– Это она? – спросил я.
– Смотри, тут наверху написано: «Реагировать немедленно». Это не пустяки.
– Но…
– Что тебя так беспокоит, Малыш? Ты запечатал подвал?
– М‑м‑м… конечно. Но вдруг это не единичный случай? Вдруг инфицирован новый вид?
– Ты что, не помнишь курс чумы? – с оттенком разочарования в голосе спросила доктор Крыса. – Мы целую неделю потратили на лекции о тысячетрехсотых годах.
– Да. Но мне не кажется, что раз в семьсот лет это много.
– Не забывай о вервольфах и крысах в Мехико в прошлом столетии.
Она откинулась в кресле, вглядываясь в ряд попискивающих крысиных клеток, хранящих свою тайну.
Логовище доктора Крысы всегда вызывало у меня дрожь – со всеми клетками с шумными грызунами, новыми учебниками, заплесневелыми бестиариями и блестящими инструментами, выложенными по одну сторону анатомического стола. (Анатомический стол – вообще нечто.)
– Видишь ли, у взаимоотношений человека с котами есть своя история. Испанская инквизиция считала кошек фамильярами дьявола и истребляла их во множестве. У них была теория, что кошки по ночам воруют человеческое дыхание.
– Могу понять, как они пришли к такому выводу, – сказал я, припомнив, как часто просыпаюсь, чувствуя на груди четырнадцать фунтов веса Корнелиуса.
– И все же это паранойя – фокусироваться на столь незначительном проценте переноса, Кэл. Нужно стремиться видеть картину в целом. Эволюция всегда сопровождается мутациями, и паразиты постоянно предпринимают попытки обрести новых «хозяев» – каждый раз, когда ты ешь мясо с кровью, червь того или иного вида пытается проникнуть в твои кишки.
– Ох как мило! Очень аппетитный образ.
– Однако большинство из них терпят неудачу, Кэл. Что касается мутаций, эволюция срабатывает крайне редко. Нечто похожее происходит в музыкальном бизнесе. – Она кивнула на свою стереоустановку, где в данный момент стоял диск с Deathmatch. – Потому что на каждую Deathmatch или Kill Fee есть сотни совершенно бесполезных групп, о которых ты никогда ничего даже не услышишь. То же относится и к пышному карнавалу жизни. Вот почему Дарвин называл мутации «вечно надеющимися монстрами». Это лотерея – многие терпят неудачу в первом же поколении.
– «Вечно надеющиеся монстры», – повторил я. – Хорошее название для группы.
Доктор Крыса обдумала мои слова.
– Слишком артистично.
– Может быть. Однако мне тот инферн‑кот показался очень даже преуспевающим. В смысле, у него огромная «семья», он ловит птиц и кормит ими крыс. Разве не похоже на адаптацию с целью распространения паразита?
– Здесь нет ничего нового. – Доктор Крыса подбросила карандаш и поймала его. – Коты всегда делают людям маленькие подношения. Ведь именно так они кормят детенышей, хотя иногда у них ум заходит за разум и они путают людей и котят.
– Да, но… инферн‑кот выглядел вполне здоровым. Не как эволюционная неудача.
Доктор Крыса кивнула, барабаня пальцами по клетке с ВНШ. Она уже взяла у крысы кровь на анализ и установила пробирку в центрифугу в углу своего логовища. Та вращалась, превратившись в расплывчатое пятно и треща, словно смеситель для красок в магазине скобяных товаров.
– Ну и славненько – учитывая, как часто мутирующие паразиты убивают своих «хозяев» на протяжении нескольких дней. Однако с точки зрения эволюции важны не сила или здоровье, а способность к воспроизведению.
– Конечно… Но эта семья была действительно большая. Буквально тысячи.
– Возможно, но по‑прежнему остается вопрос: как новый штамм перекочует в другого кота?
– Вы меня спрашиваете? – сказал я. – По‑моему, вы тут эксперт.
– Ну я тоже не знаю, Малыш. – Она пожала плечами. – А между тем это решающий фактор. Если новый штамм не имеет возможности переселиться в другого «хозяина»‑кота, данная адаптация не больше чем тупик. Типа токсоплазмы в людях, которая никогда никуда не выходит.
Я медленно кивнул, обдумывая услышанное. Если новый штамм не сможет найти способ инфицировать других кошек, он умрет, как только умрет этот кот. Игре конец,
Я с надеждой посмотрел на доктора Крысу.
– Выходит, может, и нет угрозы того, что нашей цивилизации конец?
– Послушай, с точки зрения переноса паразита коты могли бы стать для человека гораздо большей угрозой, чем крысы, за это я готова поручиться. Каждый год несравненно больше людей подвергаются укусам кошек, чем крыс. Однако очень велика вероятность того, что перед нами просто необычная одноразовая мутация. Вероятно, ты был просто испуган и сам не знаешь, что в точности видел.
Я вспомнил полный шума подвал, ужасный запах в нем… может, это и была галлюцинация, но кота‑инферна я точно видел.
– Ну спасибо, что приободрили. – Я встал. – Надеюсь, вы правы.
– Я тоже, – ответила доктор Крыса, глядя на клетку с ВНШ.
Я вытащил из принтера форму ЗПНВ‑47/74. Сегодня мне еще предстояло заполнить множество других форм, от одной мысли об этом рука начинала болеть.
В дверях я остановился.
– Тем не менее сообщите мне свое мнение об этом видео. Выглядело все так, будто крысиная «семья» поклоняется своему коту‑инферну. Вряд ли такой механизм мог развиться за время жизни одного поколения.
Доктор Крыса похлопала по видеопленке, которую я принес ей.
– Я просмотрю ее прямо сейчас, Малыш. – Она сделала жест в сторону центрифуги. – И сообщу тебе, есть ли у нового штамма что‑то общее с твоим. Но у меня вопрос.
– Да?
– Запах крыс похож на твой?
Я еще раз принюхался к ВНШ и почувствовал испускаемый крысой оттенок удовольствия, когда она поглощала салат, который доктор Крыса дала ей. Доктор Крыса много чего знает о запахах – какие химические вещества испускает каждый плод и цветок, создавая свой неповторимый аромат, – но у нее отсутствует обоняние хищника. В качестве замены она вынуждена использовать наши носы, носы носителей.
– Да, – сказал я. – Очень похоже.
– Ну, твой нос вряд ли ошибается. Я свяжусь с тобой сразу же, как только получу результаты. А тем временем вот тебе то, что, возможно, стоит иметь под рукой. – Она бросила мне маленький пузырек с желтоватой жидкостью. – Аромат Кэла Томпсона. Твой запах. Может пригодиться, если выяснится, что эта «семья» в родстве с тобой. Только смотри используй его осторожно. Ты ведь не хочешь, чтобы крысы подняли мятеж?
Жидкость выглядела как моча в бутылочке для духов и вызывала такое же противное ощущение, когда я держал ее в руках.
– Здорово! Спасибо.
– И еще одна вещь, Малыш.
Я снова остановился на полпути к двери.
– Что?
– Почему ты использовал дуршлаг? Разве тебе не дали с собой клеток?
– Это долгая история. Ладно, до встречи.
Шагая по коридорам Ночного Дозора, я начал испытывать чувство вины.
Разговаривая с доктором Крысой, я не чувствовал себя так уж плохо из‑за неразумного поведения ночью. Мы с ней сотоварищи, и я почти верил, что она поняла бы меня, расскажи я ей, что выболтал кое‑что Ласи. Однако сейчас, в архиве, где с обеих сторон возвышались неумолимые шкафы, с каждым шагом ощущение тяжести моего проступка возрастало. Ночью он казался исполненным смысла, поскольку Ласи грозилась обратиться в газеты, но сейчас я чувствовал себя предателем.
С другой стороны, умом я не считал, что поступил неправильно. И по‑прежнему не хотел, чтобы Ласи исчезла.
Когда я прибыл в офис Чипа, в его взгляде мне почудился оттенок укоризны.
– Доброе утро, Малыш.
– Привет, Чип. – Я постарался загнать подальше мысли о своей вине. – Я выяснил, что произошло. Они сверх проекта добавили плавательный бассейн.
– Кто добавил, что?
Я кивнул на светокопии дома Ласи, все еще лежащие на его столе, хотя и наполовину прикрытые бумагами и книгами.
– Плавательный бассейн в несколько ярдов глубиной, на самом нижнем уровне. Вот как крысы из подземелья проникают наверх.
Чип посмотрел сначала на светокопии, потом на желтоватые планы туннеля метро и пальцем нашел место, где одно с другим пересекалось.
– Да. Если в бассейне есть водосток, так, наверное, и произошло.
– На глубоком краю есть большое отверстие, откуда очень скверно пахнет. И еще как бы все… дрожало. Точно подо мной проходило что‑то очень большое.
– Поезд подземки?
Я вскинул брови. Надо же, это объяснение не приходило мне в голову.
– Может быть. Факт в том, что именно в дыре исчезли все крысы, когда я включил на полную мощность фонарик.
– Фонарик, который ты потом разбил?
– Да, тот самый. Кто рассказал тебе об этом?
Он пожал плечами.
– У меня же есть уши. Ты?…
– Да заполню я, заполню УО‑тридцать семь. – Я взмахнул рукой с зажатой в ней пачкой форм.
Он усмехнулся и покачал головой.
– Парень, вы же охотники. Знаешь, какой будет скандал, если я сломаю карандаш?
– Ужасно несправедливо, Чип, прекрасно понимаю. В особенности если этот карандаш собирался убить тебя с помощью когтей и зубов или натравить на тебя свою «семью» из тысячи смертоносных скрепок для бумаг.
Чип снова усмехнулся и вскинул руки в знак капитуляции.
– Ладно, ладно. Нельзя уж против охотников и слова сказать. Однако от архива тоже есть кое‑какая польза. Сегодня утром мы получили интересные данные относительно жильцов с седьмого этажа. Думаю, они тебе пригодятся.
– Выяснили, где они?
– Боюсь, нет. Они как сквозь землю провалились. – Он достал конверт и вынул из него пять фотографий. – Вот так они выглядели по крайней мере год назад. Сейчас, скорее всего, похудели – те, кто еще жив.
Я узнал Моргану, ее темные волосы, бледную кожу, изогнутые дугой брови.
– Спасибо.
Сунул фотографии в карман куртки.
– И еще кое‑что. – Чип приложил к груди футболку с картинкой. – Это для тебя.
Я смотрел на улыбающееся лицо, блестящую гитару, свисающий над поясом живот: Гарт Брукс.
– М‑м‑м, Чип… я что‑то не секу…
– Это проклятие, Малыш! – Он расплылся в улыбке. – Мы нашли кое‑какие онлайновые послания твоей исчезнувшей пары – Патриции и Джозефа Мур. Оба большие фанаты Гарта Брукса.
– И ты пошел и купил футболку?
– Ничего подобного. Веришь или нет, но она оказалась среди снаряжения охотников.
Брови у меня взметнулись вверх.
– У нас есть футболка с Гартом Бруксом?
– Ага. Слышал о большой вспышке на Аппер Уэст‑Сайд восемь лет назад? Тогда двое парней были помешаны на кантри. – Чип бросил мне футболку. – Надень ее в следующий раз, когда будешь спускаться. На случай, если наши пропавшие ушли под землю.
– Замечательно. – Я сунул футболку в рюкзак. – Что‑нибудь еще?
– Ничего. Но не волнуйся, мы продолжаем искать.
– Ну‑ну. И если выясните, что Моргана была помешана на Эшли Симпсоне, не трудитесь сообщать мне – я уже в курсе.
Доктор Крыса оказалась права насчет ЗПНВ‑47/74 – эта форма заставила все колесики завертеться. К несчастью, не совсем так, как мне хотелось бы. Я‑то думал, что в дом Ласи сегодня же направят команду истребителей со всем их убойным снаряжением, а послали меня.
Правда, не с пустыми руками. Под костюмом на мне была футболка с Гартом Бруксом, и, кроме того, я имел пузырек доктора Крысы с о‑де‑Кэлом (не путать с о‑де‑колоном), сумку с шерстью Корнелиуса, новый фонарик, еще кое‑какое снаряжение во втором вещмешке – и наряд на выполнение задания, подписанный самим Ночным Мэром, согласно которому я должен изловить подозрительного кота‑инферна. Именно этот последний объяснял, почему я отправляюсь один. По‑видимому, большой отряд, да еще прибывший в подвал с отравой, мог спугнуть котика, а его требовалось хорошенько обследовать.
По дороге через город я заглянул в бакалейный магазин и купил две банки кошачьего корма с тунцом и открывалку. Может, экспериментальный экстракт доктора Крысы с запахом Кэла и привлечет кота‑инферна, но я предпочитаю традиционные методы.
У входа снова сидел Мэнни; увидев меня, он подмигнул.
– Нынче вы навострились вверх или вниз, друг мой?
– К несчастью, вниз.
Я шлепнул ему на стол фальшивый приказ санитарного ведомства. Мэнни изучил его, и глаза у него полезли на лоб.
– Ничего себе, парень! Нас что, закрывают?
– Только центр здоровья. Там полно крыс, целая банда.
– Ох, скверно, скверно… – Он покачал головой.
– Эй, вовсе не из‑за чего шум поднимать. Можете придумать любой предлог, какой вам нравится. Скажите жильцам, что там утечка газа, к примеру.
– Ладно, – ответил он сквозь зубы. – Однако хозяевам не понравится.
– Скажите, что истребление крыс не будет стоить им ни цента. Город все берет на себя.
– Точно?
– Да. Я лично гарантирую. Есть, правда, одна проблема.
Он поднял взгляд от документа.
– Мне нужны ключи от лифта. Все, какие есть в наличии. Нельзя допустить, чтобы кто‑нибудь проник в подвал. Даже обслуживающий персонал.
– Э‑э‑э?
Я наклонился к нему.
– Эти крысы… очень опасны.
Мэнни явно не хотелось отдавать ключи. Однако, когда он позвонил по фальшивому телефонному номеру в фальшивый санитарный отдел, фальшивый городской служащий заверил его, что все будет в порядке – пока он склонен к сотрудничеству. Прошло совсем немного времени, и я уже снова спускался вниз, во тьму.
Прежде всего я занялся камерами охраны, прилепив ко всем их линзам по кусочку черной тесьмы. Пустячок, а приятно и, возможно, избавит меня от неожиданностей. Ведь не поленился же кто‑то установить камеры именно таким, вполне определенным образом? Значит, по крайней мере, этот кто‑то может заинтересоваться тем, что они фиксируют.
Я открыл шкафчик, шагнул в пещерную тьму, включил новый фонарик и прокрался по тайному коридору. Впечатанные в арахисовое масло следы, мои и Ласи, все еще были видны, но новых не появилось.
Я снова срезал цепи на двери, но на этот раз, закрыв ее за собой, блокировал, вставив в щели клинья, и снова запихал под дверь прессованную стальную стружку. Обезопасив таким образом место действия, я с фонариком в руке спустился по лестнице.
В плавательном бассейне было почти тихо.
В мягком красном мерцании я увидел всего несколько дюжин спокойно сидящих крыс и чисто обглоданные скелеты голубей. По‑видимому, сейчас не время кормежки. Кота‑инферна нигде не наблюдалось.
Я нашел свой брошенный вещмешок, переложил в новый несколько предметов, которые могли мне понадобиться, и шагнул в пустой бассейн. Под ногами ощущался мягкий настил из голубиных перьев. Несколько крыс, сидящих на краю бассейна, с умеренным интересом наблюдали за тем, как я иду в направлении глубокого края. Одна, большая, толстая, смотрела на меня, свесив морду с трамплина.
Сейчас, когда здесь не метались в панике тысячи крыс, я гораздо лучше смог разглядеть водосток. Бетон вокруг него раскрошился, из зазубренной дыры смотрела еще более глубокая тьма и шел влажный запах земли. Но не запах смерти.
Дыра оказалась достаточно велика, чтобы сквозь нее мог пролезть худощавый человек. Присев рядом с ней на корточки, я открыл банку кошачьего корма. Запах тунца поплыл в воздухе, и я услышал, как принюхиваются крошечные носы вокруг. Однако никто не решился подойти ближе.
У доктора Крысы есть одно словечко для крыс – «неофобия». Иначе говоря, боязнь нового. Находясь с ними в «родстве» или нет, я был новым явлением в их окружении. И кошачий тунец тоже. Я кинул немного корма в дыру. Внизу раздался влажный шлепок. Довольно глубоко, судя по тому, через сколько времени послышался звук.
Выждав несколько минут, выключил фонарик, надеясь, что, ослепнув во мраке, слышать стану лучше. Крысы вокруг суетливо бегали по своим делам, вылизывались и ссорились. У нескольких хватило мужества прошмыгнуть мимо меня в дыру. Они обнюхивали кусок кошачьего корма внизу, но, судя по звукам, не решались попробовать еду. Осторожные твари.
Крысы посылают друг другу химические сигналы – эмоции, переносимые запахами. Одна чересчур нервная крыса может всполошить всю стаю, страх распространяется от одной к другой, словно грязные слухи. И иногда бывает, что внезапно вся стая целиком покидает место, придя к совместному выводу, что здесь плохие вибрации.
Интересно, может, «семья» кота‑инферна так и не оправилась от страха, вызванного вчерашним световым взрывом моего фонарика? Может, они покинули подвал навсегда, сбежав еще дальше в подземный мир?
Потом я услышал мяуканье. Оно доносилось откуда‑то издалека, сонное, раздраженное и сопровождаемое отголосками эха. Кот все еще был здесь. Однако он не выходил, придется самому идти к нему.
Бетон был хрупкий – несколько сильных ударов ногой, и дыра расширилась настолько, что я смог пролезть в нее. Пока было возможно, я опускал вещмешок, а потом сбросил его. Судя по клацанью металла, пол находился примерно в десяти футах внизу. Крепко держа фонарик, я пролез в дыру и соскользнул туда. Сапоги с силой ударились о землю одновременно с солидным куском бетона; звук напоминал выстрел.
Я снова включил фонарик в слабом режиме. В обе стороны во тьму уходил туннель. Пыль оседала здесь в течение десятилетий, покрывая пол как бы ворсистым ковром. Стены выложены из шероховатых камней, едва удерживаемых вместе известковым раствором столетней давности. На ощупь они оказались холодными и влажными – тонны почвы над моей головой продавливали сквозь них подземные воды, словно кулак, нажимающий на влажную тряпку.
По туннелю дул легкий ветерок, разнося запахи крыс, земли и плесени. Но ничего столь мерзкого и ужасного, что я унюхал вчера. Ветер был свежий, он явно исходил из какого‑то отверстия, ведущего на поверхность. Я решил пойти в ту сторону, откуда он дул. Значит, в таком случае воздух будет бить мне в лицо и я смогу унюхать то, что окажется передо мной, раньше, чем оно почувствует мой запах.
Я побывал во многих местах подземного мира Нью‑Йорка – в туннелях подземки, канализационных трубах, туннелях парового отопления, – но здесь все было другим. Ни клочка бумаги, никакого мусора, никакого запаха мочи. Может, со времени постройки столетие назад в него ни разу не проникали люди – только воздух, крысы и этот необычный кот‑инферн. Туннель имел небольшой уклон, извивающаяся полоска по центру пола показывала, где на протяжении последних ста лет стекал дождь.
Потом я почувствовал в ветре человеческий запах… ну, получеловеческий. Инферны испускают слабый запах. Их лихорадящие тела перерабатывают почти все, что они едят. Мало отходов – и, соответственно, мало запахов. Сухая кожа не выделяет соленый пот, как у обычных людей. Однако даже их метаболизм несовершенен – мой нос хищника уловил душок гниющего мяса и мертвой кожи.
Ветер прекратился, и я замер, дожидаясь, чтобы он подул снова. Ни к чему, чтобы мой запах поплыл вперед. Спустя мгновение воздух пришел в движение, и меня омыл знакомый душок «семьи». Этот инферн был моим «родственником». Стараясь действовать беззвучно, я положил вещмешок на землю и вытащил из кармана костюма инжектор с мощным снотворным.
Дальше я крался, охваченный нервной дрожью и выключив фонарик. Это был первый совершенно незнакомый мне инферн, на которого я охотился. У меня имелось единственное проклятие – футболка с Гартом Бруксом; маловато для стоящей передо мной задачи. Казалось, тьма впереди никогда не кончится, но потом вдруг возник проблеск света. Постепенно я смог снова различать камни в стенах туннеля, и собственные руки перед лицом, и… что‑то еще, похожее на крошечные облака, летящие в мою сторону по полу под напором ветра. Они скользили ко мне, молчаливые и бестелесные, и, если я взмахивал рукой рядом с ними, шевелились в вызванном этим движением потоке воздуха.
Перья. Я подобрал горстку их и поднес к глазам. Мягкие, белые, явно с голубиной грудки. По мере того как становилось светлее, я начал различать, что весь туннель покрыт ковром этих похожих на пух перьев. Они липли к камням на потолке, к моему костюму и катились по полу, словно медленный призрачный поток. Где‑то впереди было много мертвых птиц.
Начали появляться более крупные перья, трепещущие на ветру, грязно‑серые и голубые, с крыльев голубей и чаек. Я бесшумно крался по туннелю, опираясь руками о грязный пол, чувствуя мягкость под ладонями и стараясь не думать о голубиных клещах. Впереди послышалось чье‑то дыхание, медленное и расслабленное для инферна.
Туннель заканчивался уходящей вертикально вверх шахтой, откуда и лился свет; к ее каменной стене крепилась ржавая железная лестница. На дне, на груде перьев, лежали несколько целых птиц со свернутыми шеями. Я замер, глядя, как ветер шевелит перья и по ним скользит тень: инферн стоял на верху лестницы.
Оттуда в шахту проникал поток прохладного осеннего воздуха, и инферн все еще не мог почувствовать мой запах. Удивительно, с какой стати он торчит там, вместо того чтобы прятаться внизу? Я положил фонарик на пол, подполз к краю туннеля и взглянул вверх, прищурившись, защищая глаза от солнечного света.
Вцепившись в лестницу в двенадцати футах надо мной, он глядел на мир, словно заключенный – в окно тюремной камеры; красноватый свет второй половины дня смягчал резкие черты истощенного лица. Я присел на корточки, сжал в руке инжектор и подпрыгнул вверх до той высоты, до которой смог.
В последнее мгновение он услышал меня и посмотрел вниз, как раз в тот момент, когда я выбросил вверх руку, чтобы всадить иглу ему в ногу. Он изогнулся, и инжектор прошел мимо. Я схватился за лестницу, но инферн закричал, задрыгал ногой и заехал мне в зубы. Рука разжалась, и… я полетел вниз.
По дороге уцепился за ступеньку, меня развернуло, и я с такой силой ударился о каменную стену, что перехватило дыхание. Тут инферн упал следом, шипя и скаля зубы. Его тело врезалось в меня, мои пальцы сорвались со ступеньки, мы вместе рухнули вниз и приземлились на груду голубиных перьев, переплетясь телами.
Черные когти царапнули меня по лицу, я вырвался и отпрыгнул в туннель, треснувшись головой о низкий каменный потолок. Чувствуя головокружение от удара, повернулся к инферну и вскинул руки,
Он подскочил в облаке перьев, царапая черными когтями воздух. Чтобы защитить инжектор, я поднял его повыше и почувствовал, как судорожно молотящая рука коснулась его. Послышалось короткое шипение, и инжектор отлетел во тьму. Следующий удар инферна угодил мне в голову и свалил на землю.
Он стоял надо мной, темный силуэт на фоне солнечного света, немного покачиваясь, словно пьяный. Я начал отползать назад, точно краб. Инферн снова испустил вопль…
…и тяжело рухнул на землю. Подействовала инъекция.
Добрый старый метаболизм инфернов, быстрый как молния.
Я несколько раз моргнул и потряс головой, стремясь унять боль.
– Ой‑е‑ей! – Я потер шишку, уже вспухающую на голове. – Чертов туннель!
Когда боль немного утихла, я проверил пульс инферна. Медленный и нитевидный, но инферн был жив – что бы это ни означало применительно к нему. Благодаря инъекции он будет без сознания на протяжении нескольких часов, но на всякий случай я подтащил его к лестнице, приковал наручниками к нижней ступеньке и нацепил на щиколотку электронный браслет. Транспортировочная бригада найдет инферна по его сигналу.
В конце концов я уселся, счастливо улыбаясь, и позволил чувству гордости растворить боль. Пусть и из моей «семьи», это был первый пойманный мной инферн помимо бывших подружек. Я перевернул его, чтобы взглянуть на лицо. Худее, чем на фотографии, с туго обтянутыми кожей скулами и всклокоченными волосами, Джозеф Мур был едва узнаваем. Он выглядел слишком тощим для семимесячного инферна – учитывая, сколько перьев успел накопить.
Что он делал наверху, в лучах солнца? Я поднялся по лестнице, отметив про себя, какие гладкие стены шахты. Слишком скользкие, чтобы по ним мог вскарабкаться кот или даже крыса. Наверху сквозь зарешеченное окно лился дневной свет. Отсюда открывался вид на реку Гудзон; вода плескалась всего в нескольких футах внизу. Прямо у меня над головой послышались смех и звук скольжения роликов.
Я находился внутри каменного мола на краю острова, чуть ниже дощатой эстакады, где постоянно прогуливались и бегали на роликах люди, всего в нескольких футах от нормального мира дневного света. Потом я увидел перед собой рухнувший пилон старого мола, гниющий, черный брусок дерева, достаточно большой, чтобы на него могли садиться голуби и чайки. Сплошь покрытый птичьим дерьмом, он находился в пределах досягаемости.
Вот как Джозеф Мур охотился. И тут до меня дошло. Вцепившись в лестницу так, что побелели костяшки пальцев, я вспомнил обглоданные голубиные скелеты и перья в бассейне. Если бы Джозеф Мур сам ел всех этих птиц на дне шахты, он не был бы таким худющим; большую их часть оттуда уносили. Он охотился ради «семьи». Используя свои длинные руки, он добывал для крыс еду, до которой сами они не могли добраться.
Однако в отличие от большинства инфернов‑людей центром этой «семьи» Джозеф Мур не был. Он в одиночестве торчал здесь, на периферии, ненавидя жгучий для его глаз солнечный свет, но вынужденный убивать птиц ради того, чтобы «семья» не голодала.
Он был всего лишь слугой настоящего хозяина «семьи».
– Люди служат этому коту, – пробормотал я.

14
ШАРИКИ ИЗ СЛИЗИ СПАСАЮТ МИР

Ладно, помните шарики из слизи с ланцетовидными двуустками внутри? Оказывается, они не только инфицируют коров, улиток и муравьев. Они помогают спасать мир. Ну хорошо, не весь мир. Но они обеспечивают, чтобы не рухнул тот уголок мира, в котором живут коровы, улитки и муравьи. Вот как это происходит.
Когда коровы ищут, чего бы сжевать, они держатся подальше от по‑настоящему зеленой травы. Она для них вовсе не плоха, но она такая ярко‑зеленая потому, что коровьи лепешки удобряют ее. Опять же, коровьи лепешки сами по себе не создают проблем – у коров хватает ума не есть их. Однако в коровьих лепешках содержатся ланцетовидные двуустки. Значит, где‑то поблизости есть инфицированные двуустками улитки, что, в свою очередь, означает наличие инфицированных двуустками муравьев, покачивающихся на стеблях зеленой травы и дожидающихся, пока их съедят.
Поэтому коровы развили в себе способность избегать участков ярко‑зеленой травы. В конце концов, они вовсе не желают быть инфицированными ланцетовидными двуустками.
Проблема возникает, когда коров слишком много, а травы вокруг слишком мало. Коровы разрешают данную проблему, начиная есть зеленую траву, и в их желудки проникают ланцетовидные двуустки. Чем меньше травы вокруг, тем больше больных коров. Как следствие, у больных коров меньше телят. Популяция коров падает, и всем снова хватает травы. Улавливаете, в чем суть? Паразиты контролируют популяцию, являясь частью равновесия природы. Что произойдет, если избавиться от паразитов? Будет плохо.
Не так давно некоторые владельцы крупного рогатого скота решили увеличить стада с помощью смертоносных для паразитов медицинских средств. Они давали лекарства всем коровам и добились полного уничтожения паразитов. Их коровы приносили все больше и больше телят и ели всякую траву, какая попадалась, зеленую там или нет. Замечательно! Больше гамбургеров для всех! На время.
Выяснилось, что эти маленькие островки ярко‑зеленой, кишащей паразитами травы очень важны. Они сохраняют почвенный слой. Без паразитов, регулирующих численность коров, они сжирали каждый квадратный дюйм травы, и вскоре пастбище превратилось в пустыню. Зато повылезали новые растения, например пустынный кустарник, и возвращение травы стало невозможно.
Все коровы умерли. Все улитки умерли. Всех муравьев сдуло ветром.
Без паразитов, которые держат нас под контролем, все мы вляпаемся в крупные неприятности.

15
ПУТЬ ВНИЗ

Джозеф Мур по‑прежнему был без сознания, негромко посапывая на перьях. Может, во сне видел своего кота‑владыку. Я задавался вопросом, станет ли, с точки зрения доктора Крысы, этот новый эволюционный трюк просто еще одним «вечно надеющимся монстром». Конечно, требуется несколько поколений, чтобы человек развил в себе потребность и возможность служения коту‑инферну. Конечно, люди и коты вместе уже не одну тысячу лет, с тех пор, как египтяне поклонялись им, точно богам. Может, это просто новый виток.
Как бы то ни было, я считал своим долгом изловить этого кота. Вой, который я слышал в плавательном бассейне, должно быть, доносился с другого конца вентиляционного туннеля. Это означало, что кот унюхает мое приближение.
– Вот и прекрасно, – прошептал я.
В конце концов, у меня на вооружении была еще одна банка тунца.
Я перевел взгляд в глубину туннеля и понял, что утратил свое ночное видение. Разлитый над Гудзоном мерцающий солнечный свет оставил меня полуслепым; я видел только крапинки и полоски на фоне мрака. Закрыв глаза, чтобы дать им снова перестроиться на темноту, я медленно пошел по туннелю назад. Потом я услышал слабый звук шагов.
И мгновенно распахнул глаза, но туннель впереди оставался таким же абсолютно черным; я ощущал лишь исходящие из‑за спины запахи перьев и спящего инферна. Я негромко выругался, больше не испытывая гордости за свои охотничьи инстинкты. Практически я, как недавно Джозеф Мур, оказался в безвыходном положении, ослепший, в той стороне туннеля, откуда дул ветер. И второй инжектор со снотворным остался в вещмешке.
Я припал к земле, ожидая нападения и внимательно прислушиваясь. Из темноты не доносилось ни звука. Может, шаги мне почудились? Мои вещи должны быть где‑то здесь, скорее всего, на расстоянии нескольких метров. Стиснув зубы, я ринулся вперед, шаря руками по пыльному полу в поисках холодного металлического фонарика.
И успел заметить ее лишь мельком, за мгновение до того, как она нанесла удар, метнувшись из темноты и обрушившись на меня, словно чемодан, битком набитый книгами. Дыхание перехватило, я рухнул на землю. Длинные ногти царапали мне грудь, раздирая костюм. Я вслепую ударил кулаком и почувствовал под ним твердые мышцы. Инферн зарычала.
– Патриция! – закричал я, можно сказать, наугад.
Она зашипела и отскочила, отгоняемая проклятием собственного имени. Я оказался прав – это была жена Джозефа. Теперь, когда свет исходил у нее из‑за спины, стали видны перья, застрявшие в волосах и прилипшие к коже. С длинными когтями и изможденным лицом, она выглядела как человек, отчасти превратившийся в ужасную хищную птицу. И готовилась снова броситься на меня.
– «У меня есть друзья в крутых местах», – запел я единственную песню Гарта Брукса, которая пришла на ум.
Мое пение на какое‑то время сдержало ее, но этого хватило, чтобы распахнуть наполовину изодранный комбинезон. Патриция Мур в ужасе уставилась на мою грудь; оттуда на нее глядел жизнерадостный исполнитель кантри.
– «О да! – продолжал заливаться я. – Она мой ковбойский "кадиллак"!»
Широко распахнув глаза, она закричала и понеслась по туннелю в сторону света.
Там ее поджидало еще одно проклятие: собственный муж, лежащий на полу лицом вверх. Я развернулся и пополз дальше во тьму, продолжая торопливо обшаривать ладонями пол. Где, черт побери, мой фонарик?
В то же время меня терзал вопрос: как давно она выслеживает меня? Шла позади с того момента, как я спрыгнул в туннель? А может, всегда держалась где‑то неподалеку от мужа, как Сара рядом с Манхэттеном?
Внезапно пальцы ткнулись в холодный металл, и фонарик отлетел еще дальше во тьму. Я зашарил, отыскивая его, и в этот момент уши резанул вопль Патриции Мур: страх за мужа, ужас при виде любимого лица слились в горестный крик, эхом отдавшийся в туннеле.
Наконец пальцы сомкнулись на фонарике. Патриция уже мчалась в мою сторону скачками, на руках и коленях, рыча, словно волк. Я прикрыл глаза рукой, направил фонарик в сторону Патриции и включил его на полную мощность. Дикие завывания смолкли, в туннель хлынул свет, настолько яркий, что даже перед закрытыми глазами заполыхали розовые от крови вены век.
Спустя мгновение я выключил фонарик и открыл глаза. На фоне льющегося из шахты солнечного света в центре туннеля припала к земле Патриция Мур, положив голову в усыпанную перьями пыль, без движения, точно в параличе от бесчисленных кровоизлияний в свои зрительные нервы.
Я переключил фонарик на слабый режим и на расстоянии всего нескольких ярдов дальше по туннелю нашел свой вещмешок. Достал запасной инжектор, зарядил его, преисполнившись благодарности за всю ту муштру, которой нас донимали на занятиях курса охоты, и повернулся лицом к Патриции. Она по‑прежнему не двигалась. Возможно, отчаялась, решив, что муж мертв, или ей просто стало слишком трудно продолжать вести борьбу в мире, составной частью которого было мое исполнение «Ковбойского кадиллака». Как бы то ни было, она оставалась неподвижна, пока я медленно приближался к ней по усыпанному перьями полу.
Я протянул руку и вонзил иглу в ее плечо. Она вздрогнула, услышав шипение инжектора, вскинула голову и принюхалась.
– Ты один из парней Морганы? – спросила она.
Я удивленно замигал. Перед глазами все еще плясали яркие полоски и пятнышки, но выражение ее лица показалось мне задумчивым, почти исполненным простого любопытства. Голос, как у Сары, был сухой и хриплый, но вопрос прозвучал так разумно, так по‑человечески.
– Да, – ответил я.
– Ты нормальный?
– Ну… наверное.
Она медленно кивнула.
– Ох, а я подумала, ты свихнулся, как Джозеф. – Лекарство начинало действовать, глаза у нее закрывались. – Она говорит, это происходит быстро…
– Что?
Патриция открыла рот, но, не издав больше ни звука, бесформенной грудой рухнула на пол.
Может, мне следовало подняться на поверхность, чтобы отдохнуть, перезарядить инжекторы и рассказать о своих открытиях в области новых трюков паразита. Может, мне следовало на месте дождаться транспортировочной бригады, вызвав их по сотовому телефону.
Оба моих пленника были не похожи на инфернов – Джозеф смотрел на оранжевый свет предвечернего солнца, как будто тот не беспокоил его, Патриция, едва идентифицировав мой запах, заговорила так понятно, так разумно. «Ты нормальный?» – спросила она. Да, все правильно. Я не из тех, кто живет в туннеле.
Однако это напомнило мне изменения, происшедшие с Сарой после того, как я загнал ее в угол, – как она просила показать ей Элвиса и без ужаса смотрела мне в глаза. Может, нужно рассказать обо всем как можно быстрее. Может, нужно хорошенько подумать о том, что же именно происходит быстро.
Но я не стал дожидаться, считая, что должен поймать кота‑инферна. Сковав наручниками Патрицию Мур, я вызвал транспортировочную бригаду и сообщил им точные GPS‑координаты пленников. Чтобы забрать инфернов, им даже не придется беспокоить Мэнни и жильцов дома. Они могут просто надеть форму служащих компании коммунального энергоснабжения, соорудить на пешеходной дорожке около реки Гудзон фальшивую стройплощадку и разрезать металлическую решетку в конце вентиляционного туннеля.
Я тоже был им не нужен и, имея на руках приказ о необходимости срочных действий, подписанный самим Мэром, счел разумным пройти по туннелю в другом направлении: вниз по склону, с дующим в спину устойчивым потоком ветра, туда, откуда доносился грохот огромных вытяжных вентиляторов.
Снова оказавшись под плавательным бассейном, я прислушался к звукам, доносившимся сверху по осыпающемуся водостоку. Ничего нового – по‑прежнему несколько дюжин крыс скандалили и бегали среди перьев. «Семья» не вернулась, и к оставленному мной кошачьему корму никто не прикоснулся.
Интересно, как далеко по туннелю распространяется его запах и подтолкнет ли он кота‑инферна к тому, чтобы обнаружить себя? С ветром, дующим мне в спину, я вряд ли мог рассчитывать застать его врасплох. Я держал фонарик включенным, не желая, чтобы на меня снова прыгнули в темноте.
Потом по туннелю поплыл новый звук, прорвавшись сквозь писк сверху, – низкий вой. Кот почувствовал мой запах и понял, что я приближаюсь. Интересно, спрашивал я себя, понимает ли он также, что двое его любимцев‑инфернов выведены из игры? Интересно, насколько он умен? Судя по громкому эху кошачьего завывания, впереди должно было находиться большое открытое пространство. Давление ветра на спину усилилось, и пульсирующий ритм вытяжных вентиляторов стал более отчетливым.
Потом я ощутил что‑то… дрожь земли. В отличие от шума вентиляторов, она устойчиво нарастала, и в конце концов вибрацию стен туннеля стало возможно увидеть невооруженным глазом. Я опустился на колени, внезапно почувствовав себя в узком туннеле, точно в ловушке. Борясь с паникой, я вглядывался во тьму, поворачивая голову то так, то эдак и стараясь разглядеть то, что приближалось.
Потом грохот достиг наивысшей точки и начал стихать, удаляясь, словно… звук мчащегося мимо поезда. Чип оказался прав. Поблизости проходил туннель подземки, и сейчас как раз начинался час пик. Дрожь земли объяснялась вовсе не яростью какого‑то неведомого создания глубин, просто жители Нью‑Джерси набились в вагоны и теперь ехали домой. Я встал, чувствуя себя полным идиотом.
Однако сотрясение земли привело к тому, что расшевеленные им клубы пыли сейчас висели в воздухе. И они были освещены. Выключив фонарик, я увидел просочившиеся в туннель лучи света. Они пульсировали, становясь то ярче, то темнее, – по‑видимому, я находился совсем недалеко от вытяжных вентиляторов.
Туннель заканчивался чуть дальше, и, выйдя из него, я оказался в огромной пещере – настоящем царстве машин. Жужжащие турбины наполняли воздух запахом смазочного масла и электричества, над головой с равномерной скоростью вращались два огромных вентилятора с лопастями восемь футов в поперечнике – та самая вентиляционная система, о которой говорил Чип.
Между вращающимися лопастями проглядывало темно‑голубое небо раннего вечера. В те дни, когда я искал дом Морганы, мне часто приходилось видеть это здание – впечатляющую кирпичную колонну без окон, высотой в десять этажей, – похожее на тюрьму, возведенную на самом краю реки. Внутри оно выглядело так же безрадостно, со всеми механизмами, на скорую руку выкрашенными серой краской и усыпанными птичьим пометом. Скудный солнечный свет пульсировал в такт вращению лопастей, устойчиво засасывающих воздух и выбрасывающих его вверх вместе с пылью и перьями.
Нервничая, я обыскивал взглядом огромное пространство – мой слух инферна был сейчас бесполезен. Однако во всей этой путанице эксплуатационного оборудования, мусора и пустых кофейных чашек ничего неожиданного не наблюдалось. Кем бы ни был мой кот – результатом мутаций или носителем давнишнего штамма болезни, – его «домашние» инферны не охотились на рабочих, обслуживающих эти вентиляторы. Однако куда он девался? Последний раз вой наверняка доносился отсюда, но двери на пешеходную эстакаду и мол оказались заперты. Единственный доступный путь наружу, который я видел, представлял собой металлическую лестницу, уводящую еще дальше вниз. Я постучал фонариком по перилам, послав в глубину клацающий звук удара металла о металл. Спустя несколько секунд кот‑инферн испустил долгий вой. Эта тварь заманивала меня вниз.
– Иду, – пробормотал я, включая фонарик.
Внизу был мир труб, воздушных шахт и холодной воды, просачивающейся сквозь сковывающий реку бетон, оставляя на нем темные потеки. Лестница уходила вниз и в сторону от реки. В конце концов соленый запах Гудзона остался позади; стены здесь были из гранитной подстилающей породы. Сейчас я оказался под туннелем подземки, в зоне обслуживания с ее путаницей кабелей и шахт. У Чипа в офисе имеется фотография огромной машины, которая просверливала этот туннель: парасиловой бур, медленно ползущий сквозь землю, – источник всех его ночных кошмаров.
Мой фонарик осветил табличку, висящую на цепях, натянутых поперек лестницы.

ОПАСНО  
Запретная зона  

Как будто почувствовав мои колебания, кот снова взвыл; крик поднимался откуда‑то снизу, словно призрак.
Я остановился и принюхался, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Сквозь запах влаги, машинного масла и крысиного помета пробивался другой; – мощный, странный и незнакомый; он, словно тяжелая рука, давил мне на грудь. Это не был запах инфернов или глубокого подземелья.
Это был тот же мерзкий запах, который я почувствовал вчера. Запах смерти. В глубинах моей генетической памяти замигали огни и зазвучали сигналы тревоги.
Я нервно сглотнул и поднырнул под цепи, зацепившись вещмешком за ржавые звенья, которые зловеще заскрипели. Далеко вниз уходили покрытые влажными трещинами гранитные стены. Казалось, тьма поглощает свет фонарика и создает долгий эффект эха моих шагов. Больше мне не попадались кофейные чашки – если тут когда‑то и был мусор, он давно сгнил и время сгладило все следы. Припомнились слова Чипа о том, что рабочие подземки сюда больше не заглядывают, и я вполне понимал их. Или, по крайней мере, чувствовал, что именно их путало: мерзкий запах, вызывающий ощущение чьего‑то холодного присутствия.
В конце концов лестница закончилась разломом скальной породы; щель была достаточно велика, чтобы пройти сквозь нее. Я так и сделал. Усеянный вкраплениями слюды гранит засверкал в свете фонарика, отбрасывающего причудливые, зазубренные тени.
Так глубоко я еще ни разу в жизни не забирался. Стояла невероятная тишина, и я услышал «семью» прежде, чем увидел их. Они жались вместе в каменной ложбине – несколько тысяч крыс и кот‑инферн. Свет фонарика не пугал их – мириады глаз были прикованы ко мне. Кот мигнул и зевнул, его глаза отсвечивали красным.
«Красным?» – удивился я. Странно. Обычно у котов глаза голубые, зеленые или желтые.
– Что с тобой не так, а? – спросил я.
Он, естественно, промолчал, глядя на меня.
Его по‑ прежнему окружала свита из больших жирных крыс – массивные, бледные тела; в жизни не видел на поверхности таких крупных грызунов. Все крысы были цвета засохшей жвачки, с розовыми глазами. Поколения безвылазной жизни в темноте превратили их почти в альбиносов.
Я достал из вещмешка видеокамеру, доктор Крыса будет счастлива получить изображение этих подземных жителей в их естественной среде обитания. В тишине послышался слабый, еле различимый звук.
Сначала я подумал, что это снова идет поезд подземки. Однако устойчивого нарастания шума не было. Он то усиливался, то затихал, но гораздо медленнее, чем в случае с вентиляторами. Я почувствовал, как волоски у меня на руках движутся туда и обратно; значит, воздух в пещере пришел в движение, как если бы медленно заработали гигантские кузнечные мехи.
Что‑ то внизу дышало. Что‑то огромное.
– Нет… – прошептал я.
В ответ пещеру затопил принесенный зловонным ветром ужасающий звук, похожий на стон колоссального зверя. Такой низкий, что я скорее почувствовал, чем услышал его, типа гудения линий электропередачи, которое иногда воспринимают мои обостренные чувства инферна. Каждый нерв в теле вопил, требуя, чтобы я немедленно убирался отсюда. Такой паники я не испытывал ни разу с тех пор, как стал охотником. Звук затих, хотя воздух все еще колыхался.
Кот‑ инферн удовлетворенно подмигнул мне. Хорошо. Сейчас я уйду, но… прихвачу с собой кота. Я отбросил вещмешок. Если все получится, придется удирать быстро, не отягощая себя ненужными вещами.
Я достал вторую банку с тунцом и натянул перчатки. Делать коту инъекцию не имело смысла – для него это слишком большая доза.
Почувствовав запах кошачьего корма, «семья» зашевелилась. Я замер в ожидании, давая и коту возможность учуять запах.
Почти по‑ человечески умное выражение его морды начало стираться, сменяясь тем тупым, которое возникает на физиономии Корнелиуса, когда приходит время кормежки: чисто животное желание. По крайней мере, этот зверь не какой‑то там дьявольский гений; просто кот, к тому же больной.
– Иди сюда, котик, – сказал я.
Он сделал несколько шагов по направлению ко мне и снова сел.
– Тебе ведь хочется, правда? – забормотал я специальным «кошачьим» голосом и замахал рукой, отгоняя к нему запах.
Зловоние твари, что пряталась внизу, стало ощущаться сильнее, и я почувствовал, как по лбу сбежала струйка пота. Кот снова поднялся и двинулся вперед, осторожно пробираясь между крысами, словно человек между спящими людьми. Они почти никак не реагировали, когда он проходил мимо. И потом он снова остановился, на расстоянии всего нескольких футов.
– Хочешь ням‑ням? – Я подвинул банку чуть ближе к нему.
Кот‑ инферн вскинул голову, но в остальном остался недвижим. Тогда я вспомнил о «духах Кэла», которые доктор Крыса дала мне; чистая эссенция запаха «семьи». Может, он окажется убедительнее моих слов.
Я достал пузырек, открыл его, выждал несколько секунд и тут же снова закрыл, не желая вызвать чересчур сильное волнение в такой орде крыс.
По мере того как запах растекался по помещению, «семья» беспокойно зашевелилась во сне, словно единое существо. Тысячи крошечных носов принюхивались. Можно не сомневаться – крысы проснутся быстро, как только я сделаю свой ход.
Кот снова встал, потянулся, сделал несколько шагов к банке с тунцом. Он оставался всего в нескольких шагах за пределами моей досягаемости и теперь глядел не на меня, а на банку, подергивая носом. Внутри его маленького мозга явно шла борьба между подозрительностью и любопытством. Поскольку это был кот, любопытство, ясное дело, победило… Я схватил его и прижал к груди. Подскочил, развернулся и рванул обратно сквозь пролом в скале; свет фонарика неистово метался по стенам.
Кот испустил рассерженный вой, за спиной послышались визгливые звуки – «семью», внезапно осознавшую, что ее господин исчез, охватила паника. Я добрался до лестницы и запрыгал вверх, металл звенел под моими сапогами, словно гонг. Кот выдирался, воя и царапая мне грудь, вонзая когти в ткань с изображением Гарта Брукса. Однако вырваться из‑под моей затянутой в перчатку руки не мог.
Все еще сражаясь, он испустил новый вопль, на этот раз более целенаправленный и резкий. Гудение турбин и гигантских вентиляторов над головой стало громче, но прежде чем этот звук заглушил все прочие, я услышал шорох внизу – словно листья на лужайке зашевелились под напором нетерпеливого ветра.
На последнем лестничном пролете я остановился и глянул вниз. Поток крыс устремился вверх; они балансировали на перилах, словно канатоходцы, вспрыгивали на ступени и карабкались друг на друга кипящей массой меха и когтей.
Я помчался через зал с машинами. Образ рвущихся следом крыс навязчиво вертелся в голове, восприятию мешал пульсирующий солнечный свет и звуки работы механизмов. На занятиях нам рассказывали о массовых нападениях крыс, о том, как распространяющиеся среди них химические послания паники могут привести их в состояние охваченной истерикой толпы. Если орде крыс поручено напасть на жертву, даже вспышка света включенного на полную мощность фонарика Ночного Дозора не заставит их отступить.
И это применимо даже к нормальным крысам, без каких бы то ни было «семейных» связей и сверхактивной агрессии, порожденной паразитом. Преследовавшая же меня армия защищала своего господина; эволюция развила в них превосходный охотничий инстинкт и страстное желание разорвать меня на части.
Туннель выводил к плавательному бассейну, выход в который открывался в двух футах над головой, – подпрыгнуть мне ничего не стоило, но вот если придется карабкаться… Это даст крысам несколько лишних мгновений, а я нуждался в каждом из них, чтобы успеть оказаться в безопасности за запечатанной металлической дверью. Кот снова завопил и забился еще сильнее. Я почувствовал, как по груди течет что‑то влажное и теплое. Он обоссал меня, разбрызгав свой запах по полу – безошибочный след для мчащейся за нами орды.
– Ах ты, маленькое дерьмо! Кот умудрился высвободить лапу, зацепив единственным, острым как бритва когтем щеку, которую обожгло яростной болью. Я выронил фонарик и вцепился в кота обеими затянутыми в перчатки руками, оттаскивая от щеки, которую, казалось, разорвало рыболовным крючком. – Ой!
Он яростно шипел в ответ. К грохоту турбин за спиной добавился топот маленьких лап – крысы почти добрались до выхода в туннель. Я слепо ринулся вперед, обеими руками прижимая к себе извивающегося кота.
Потом я увидел впереди что‑то ужасное… Свет. Солнечный свет. Я резко затормозил и остановился. Бессмыслица какая‑то. Солнечный свет был только в дальнем конце туннеля, там, где лежали скованные наручниками инферны, далеко за плавательным бассейном.
Я сглотнул. Неужели проскочил? Может, туннель был короче, чем мне показалось, когда я крался по нему, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться? Я пробежал еще несколько шагов вперед и увидел их на залитой вечерним светом земле: Патриция и Джозеф Мур. Это был другой конец туннеля, тупик.
Над головой послышался грохот – прибыла транспортировочная бригада на своем мусоровозе, – и мое сердце на мгновение возликовало. Друзей отделяло от меня всего несколько ярдов. Однако между нами все еще оставалась стальная решетка. К тому времени, когда они разрежут ее, крысы разорвут меня на куски.
Значит, нужно возвращаться к плавательному бассейну. Я развернулся и побежал; стук маленьких лап по камню, похожий на отдаленный шум морского прибоя, становился все сильнее. Кот‑инферн у меня на руках довольно заурчал, чувствуя приближение «семьи».
Темнота впереди замерцала – это свет из‑за спины отражался в тысячах глаз. «Семья» растеклась по полу туннеля, отчасти даже захватив стены – словно пенистая розовая улыбка.
Я стащил с себя остатки костюма, обмотал ими кота, чтобы он заткнулся, и достал «аромат Кэла» доктора Крысы. «Ты ведь не хочешь, чтобы крысы подняли мятеж?» – спросила она. Может, и хочу. Опустился на колени, лицом к ним, плотно прижимая к себе кота; его приглушенное рычание создавало впечатление, будто у меня от голода бурчит в животе.
Сорвав с пузырька крышку, я кинул его по туннелю как можно дальше и припал к полу.
Спустя несколько мгновений они затопили меня. Их когти прорезали футболку с изображением Гарта Брукса. Крысы визжали и пищали все громче, принюхиваясь к тому, что чувствовали впереди. Крысы умны. Они учатся, они приспосабливаются, они понимают, что нужно проявлять подозрительность в отношении дармового арахисового масла. Однако здесь больше не было крыс – они превратились в обезумевшую толпу, подхлестываемую инстинктами и химическими сигналами. И прямо перед ними тянулся след кошачьей мочи, ведущий к бутылке с эссенцией Кэла, существа, которое, понимали они, украло их господина.
Как только последние из них промчались, я вскочил, по‑прежнему плотно прижимая кота к груди. Он зарычал, но впустую. «Семья» нашла пузырек и всей своей вспененной массой набросилась на него. А я помчался к плавательному бассейну, чуть не придушив кота, чтобы заставить его молчать, и понимая, что спустя несколько мгновений крысы снова бросятся за мной в погоню.
На этот раз я не проскочил мимо выхода в бассейн. Вылез и понесся к лестнице, прихватив по дороге оставленный прошлой ночью вещмешок. Немногочисленные крысы в бассейне зашебуршились, учуяв запах своего господина, но я уже открывал тяжелую металлическую дверь. Захлопнув ее с другой стороны, я напихал в щели прессованной металлической стружки, закрепил обрезанные цепи замком Ночного Дозора и затопал по отравленному арахисовому маслу.
Когда дверь шкафчика захлопнулась за мной, я, дрожа, рухнул на пол. Кот заворочался, едва я ослабил хватку, чтобы дать ему глотнуть воздуха, и издал низкий, долгий рык.
«У тебя проблема», – говорили его глаза.
– Правда? Ты и твоя армия, что ли?
Армия, от которой я только что удирал, словно обезглавленный цыпленок.
Когда дрожь унялась, я встал и вытряхнул содержимое вещмешка на пол. Засунуть туда моего сопротивляющегося пленника оказалось нелегким делом, но в конце концов я застегнул молнию, и его вопли зазвучали глуше.
Я все еще часто, тяжело дышал, все еще был в шоке, однако, стаскивая перчатки, осознал наконец, что сумел сбежать. Щека ныла, казалось, ее проткнули карандашом, однако миссия спуска в подземный мир завершилась успешно.
И справиться с котом‑инферном оказалось не так уж трудно в конечном счете. Может, доктор Крыса права, и эта новая мутация ничего такого выдающегося собой не представляет, просто еще один эволюционный эксперимент, завершившийся неудачей.
Правда, кот по‑прежнему бесновался. Мешок ходил ходуном, острые, как иголочки, кончики когтей протыкали винил. Не самый надежный способ «заточения», но это ненадолго. Вот передам его транспортировочной бригаде, в нескольких кварталах отсюда, у них найдется подходящая клетка. В любом случае я должен доставить кота к ним и предупредить о «семье», которая мечется внизу вне себя от ярости.
И о другой, огромной твари, которая там дышит, кто бы, к чертям, это ни был…
При виде меня глаза Мэнни полезли на лоб.
– С вами все в порядке, юноша? Я пожал плечами.
– Да. Однако на вашем месте я не стал бы туда спускаться.
Его взгляд метнулся от моего свисающего клочьями комбинезона на окровавленное лицо, а потом на раздутый, дергающийся вещмешок.
– Что там такое, черт побери?
– Просто еще одна тварь, о которой вам больше не придется беспокоиться, Мэнни. Но будьте осторожны, там внизу их еще полно.
– Господи, на вид она не меньше кота! – Он понюхал воздух и уловил целый набор исходящих от меня запахов: туннельная грязь, голубиные перья и кошачья моча. – Что там произошло?
– Ну, меня слегка поцарапали, но все под контролем.
Он непроизвольно коснулся рукой лица.
– Может, вам стоит обратиться к врачу, юноша.
Я кивнул, вспомнив, что доктор Крыса наверняка прибыла с транспортировочной бригадой.
– Конечно. Прямо туда и направлюсь.
Я оставил Мэнни все еще потрясенного, с широко распахнутыми глазами, и пошел вдоль реки к выходу из туннеля. По дороге мне попался бездомный кот, крадущийся в полумраке заметно удлинившихся теней. Спустя квартал другой выглядывал из‑за мусорного бака. Я ускорил шаг.
Что касается грызунов, то они часто попадаются в городе целыми стаями, а вот дикие коты предпочитают одинокий образ жизни. Обычная математика хищника: на каждого волка всегда приходится сотня овец.
Коты двигались удивительно плавно, совсем не похоже на мечущихся крыс; последние проявляют маниакальную настороженность тех, кто обычно является добычей, а хищники скользят с уверенностью и грацией. С таким видом, будто они тут хозяева, а вы нет.
Я твердил себе, что это просто статистическая случайность – увидеть подряд сразу двух котов. Может, все дело в том, что Ласи живет так близко к району изготовления мясных консервов, тут для крыс всегда есть чем поживиться, и, следовательно, котам тоже хватает добычи. А может, неся в вещмешке разъяренного кота‑мутанта, я привлекал к себе повышенное внимание.
Как и кот, которого я заметил вчера, эта парочка провожала меня холодным взглядом глаз, в которых отражались уличные огни. Конечно, после такого долгого и нелегкого дня нервы у меня были на пределе, однако я определенно испытывал ощущение, будто они знают, что у меня в вещмешке кот, и не в восторге от этого. Увидев на шоссе парней из Ночного Дозора, я ринулся к ним, не дожидаясь, пока красный свет сменится зеленым.
– Смотрите‑ка, кого нелегкая принесла! – воскликнула доктор Крыса.
– И я не один.
Ее глаза вспыхнули – она заметила у меня на плече дергающийся вещмешок.
– Ты поймал эту зверюгу?
– Да. И его маленькие друзья внизу впали от этого в безумие. Нужно предупредить парней из транспортировочной бригады.
– Буйная «семья»? Сейчас скажу им.
Она пошла переговорить с ними, а я поднырнул под оранжевую тесьму, которой огородили место действия. Грузовик компании коммунального энергоснабжения был припаркован на пешеходной эстакаде рядом с рекой, его двигатели негромко гудели, питая фары, освещающие огороженное тесьмой пространство. Солнце уже почти село, подсвечивая облака кроваво‑красным, но здесь все еще было теплее, чем на глубине. Я так долго дышал зловонием подземного мира, что свежий, пусть даже немного прохладный воздух был очень приятен для легких.
С края реки донесся визг рассверливаемого металла, и во все стороны полетели искры. Транспортировочные парни соорудили над водой платформу и теперь, стоя на ней, разрезали решетку. Выслушав доктора Крысу, начальник бригады и несколько других парней начали натягивать облачение истребителей; сейчас, когда кот‑инферн был пойман, Дозор мог произвести полную очистку туннеля. Все улаживалось, более или менее.
Я вспомнил об огромной твари под вентиляционными установками и задумался, поверят ли мне насчет того, что я там унюхал, услышал – и почувствовал, – но так и не увидел.
– Давай‑ка займемся твоими ранами.
Доктор Крыса вернулась с аптечкой первой помощи и в прочных резиновых перчатках. Она смазала чем‑то жгучим следы ногтей Мура, наложила повязку на оставленную котом царапину на щеке и заклеила ее пластырем. Мы, носители, успешно противостоим любой инфекции, но все равно это кажется странным – оставить необработанной кровоточащую рану.
– Ну вот, хорошо. Давай теперь взглянем на твоего приятеля, – сказала доктор Крыса.
– Давайте. Только будьте осторожны.
– За меня можешь не волноваться.
Не вынимая кота из мешка, она прижала его в угол, расстегнула молнию и сунула внутрь руки, чтобы схватить. Она не носитель, и, будь на ее месте другой обычный человек, я занервничал бы, однако доктор Крыса каждый день прекрасно управляется с инфицированными крысами. Оказавшись на свету, кот‑инферн недовольно заворчал.
Она схватила его за загривок.
– Не слишком отличается от обычного кота.
Я впервые внимательно пригляделся к нему и нахмурился. Здесь, в реальном мире, он не выглядел таким уж устрашающим – никакой необычной костлявости, или усиленной, как у всех инфернов, мускулатуры, или тканевого рубчика на спине в том месте, где паразит проник в его нервную систему. Единственная странность – отсвечивающие красным глаза.
– Может, паразит оказывает не такое уж значительное воздействие на кошек, – высказала предположение доктор Крыса.
– Может, так это выглядит снаружи. Но у него есть собственная «семья»!
Доктор Крыса пожала плечами, поворачивая кота туда и обратно, чтобы разглядеть со всех сторон.
– Может, крысы просто проявляют к нему терпимость, потому что от него исходит знакомый запах.
– Никакого особенного запаха от него не исходит, а тот, что есть, похож на мой.
Она снова пожала плечами.
– Ну, пока с ВНШ я не добилась никаких серьезных результатов. Ввела кровь этой крысы нескольким котам, но они не дали положительной реакции. Эволюционный тупик, в точности как я и говорила. – Она приподняла кота, внимательно разглядывая его, и он сердито взмахнул лапой всего в дюйме от ее носа. – А может, этот кот мутант, и твой штамм паразита такой же старый.
– Ну, теперь у вас есть возможность проверить наличие или отсутствие переноса от кота к коту.
– Разумеется. Однако особых надежд на это не возлагай, Малыш. – Она улыбнулась. – Мне знакомо волнующее ощущение обнаружения чего‑то нового, когда хочется думать, что это чрезвычайно важно и все такое. Однако, как я уже говорила, когда речь идет об эволюции, нормой является неудача.
– Может быть. – Я перевел взгляд на реку, рядом с которой стояли вытяжные башни. – Однако этот кот казался по‑настоящему умным – взять хотя бы, что он фактически заманивал меня вниз. И мне кажется, там было… кое‑что еще.
Доктор Крыса подняла на меня взгляд.
– Типа чего?
– Типа огромного создания, которое издавало грохот и… дышало.
– Издавало грохот? – Она засмеялась. – Скорее всего, это был поезд подземки.
– Нет. В смысле, да, там, внизу, проходил поезд. Однако это было что‑то другое, еще глубже. И запах от него шел такой, какого я никогда прежде не ощущал. И казалось, кот заманивает меня не просто так, а чтобы… показать то, что внизу.
Доктор Крыса нахмурилась, с сомнением глядя на плененного кота. Потом ее взгляд скользнул по моим пропотевшим волосам, заклеенному пластырем лицу и разодранной футболке с Гартом Бруксом.
– Кэл, наверное, тебе надо передохнуть.
– Эй, я пока еще не сошел с ума! Этот парень Чип из архива говорит, что, когда прокладывают туннели, могут ненароком пробудить огромных старых чудовищных тварей. И эта прячется прямо под всасывающими вентиляторами.
Она рассмеялась.
– Знаю я наших мальчиков из архива. Они всегда рассказывают вам, охотникам, истории, от которых потом по ночам вас терзают кошмары. Уж очень они увлекаются чтением древней мифологии, знаешь ли. Однако мы у себя, в отделе исследований, стараемся больше фокусировать внимание на научной стороне вещей.
Я покачал головой.
– Эта тварь никакая не мифологическая. Она по‑настоящему большая, пахнет отвратительно, и она дышит.
Она слегка опустила кота и уставилась на меня, пытаясь решить, то ли я шучу, то ли это шок, то ли просто заскок. Я выдержал ее взгляд.
В конце концов она пожала плечами.
– Ну ты всегда можешь заполнить форму НПО‑двадцать девять.
Форма «Неизвестные Подземные Обитатели», также известная как «Саскуотч – тревога».
– Может, я так и сделаю.
– Но только отложи это на завтра, Малыш, а прямо сейчас отправляйся домой и отдохни.
Я начал было спорить, но потом меня окатила волна изнеможения и голода. Действительно, что это я? Сейчас и впрямь можно пойти домой к Корнелиусу, Ласи и даже, скорее всего, снова по‑настоящему поспать. Оранжевая тесьма на месте, транспортировочная бригада тоже – все под контролем.
Остальные дела могут подождать.

16
БОЛЕЗНЬ БОГАТЫХ

Еще несколько соображений относительно пользы паразитов…
Знакомьтесь: болезнь Крона, отвратительное заболевание пищеварительной системы. Оно вызывает понос и резкую боль в животе; способ избавиться от него неизвестен. Что бы вы ни ели, болезнь Крона не унимается. Она ночь за ночью не дает своим жертвам спать и у многих вызывает тяжелую депрессию.
Люди с болезнью Крона часто страдают всю жизнь. На несколько лет симптомы могут исчезнуть, но неизбежно возвращаются во всей своей разрушительной силе. И какой же паразит вызывает болезнь Крона? Ха, вот я вас и поймал! В отличие от всех других заболеваний, описанных в этой книге, болезнь Крона вызывают не паразиты. Скорее, прямо наоборот. Ее вызывает отсутствие паразитов.
Как это понимать, спросите вы? Ну, точно никто не знает, но известно, что болезнь Крона не существовала до 1930‑х годов, а обнаружена впервые у членов некоторых состоятельных семей Нью‑Йорка. Время шло, болезнь распространилась на все Соединенные Штаты. И всегда начиналась в богатых кварталах, добираясь до бедных гораздо позже. Только где‑то в 1970‑х она захватила беднейшие слои нашей страны.
В наше время болезнь Крона победно марширует по всему миру. В 1980‑х она появилась в Японии – как раз тогда, когда многие японцы реально разбогатели. Позже она захватила Южную Корею – в фарватере экономического бума в этой стране.
И знаете еще что? В странах третьего мира ее до сих пор нет. Бедные люди не страдают болезнью Крона. И это навело ученых на мысль, что болезнь Крона – результат самого распространенного признака богатого общества: чистой воды.
Видите ли, большинство тех, кто посягает на наши кишки, обитают в грязной воде. Если вы всю жизнь пьете чистую воду, внутри вас очень мало паразитов. И это, оказывается, может создать проблему. Иммунная система настроена на появление в ваших внутренностях паразитов. И если их нет, иммунная защита начинает… дергаться. Все равно как, если ночному дежурному нечего делать, он пьет слишком много кофе и без конца чистит свое оружие.
И когда ваша подергивающаяся, недостимулированная иммунная система засекает в кишках хотя бы крошечный микроб, она объявляет общую тревогу и ищет какую‑нибудь анкилостому, чтобы убить ее. К несчастью, внутри вас никаких анкилостом нет, потому что потребляемая вами вода чище, чем когда‑либо в человеческой истории. (Что, по вашему мнению, совсем неплохо.)
Однако ваша иммунная система должна делать хоть что‑то, вот она и нападает на пищеварительную систему, разрывая ее на части. Да, не повезло вам.
Люди на протяжении долгого времени жили с паразитами и развивались, можно сказать, рука об руку с ними от поколения к поколению. Поэтому, может, и неудивительно, что, когда мы разом избавились сразу от всех, начали происходить странные вещи. Наши тела не приспособлены к отсутствию этих маленьких друзей.
Поэтому в следующий раз, когда вы будете есть бифштекс с кровью и волноваться из‑за паразитов, просто вспомните: все эти глисты и прочие мелкие создания, пытающиеся проникнуть в ваши внутренности через глотку, не так уж плохи. Они уже очень, очень давно сделали нас своим домом.

17
БРУКЛИН В ОПАСНОСТИ

По дороге домой я купил бекон. Грызущее чувство голода достигло критической отметки, тело взывало к мясу, чтобы успокоить паразита. Еще одно замечание относительно человека, ставшего носителем: спасение мира от кота‑мутанта не оправдывает пропуска еды.
Я поставил перед Корнелиусом банку с тунцом, направился прямиком к плите и включил газ, но тут же выключил его и понюхал воздух. Что‑то в моей квартире изменилось. Потом я понял, что именно: вокруг витал запах Ласи. Она спала здесь и словно наполнила собой все пространство.
Мой паразит раздраженно ворчал от голода и жажды. Я поторопился снова включить плиту и Ч занялся делом. Результатом моих усилий стала внушительная горка хрустящих кусков бекона, громоздящаяся на самой большой обеденной тарелке. Я поставил ее на стол и сел.
Не успел я донести до рта первый кусок, как услышал звяканье ключей в двери. В квартиру ворвалась Ласи и бросила рюкзак на пол.
– М‑м‑м… Какой запах!
На мгновение я забыл о еде, застыв с куском бекона в руке. Ее лицо просто сияло от радости – совсем не то, что было вчера. На нем возникло почти оргазмическое выражение довольства, когда она вдыхала запах бекона.
– Что такое? – спросила она, заметив мой ошеломленный взгляд.
– М‑м‑м… Ничего. Хочешь немного? – Я подвинул тарелку в центр стола, но потом вспомнил о вегетарианском заскоке Ласи и поставил тарелку на место. – Ох, совсем забыл! Прости.
– Эй, никаких проблем! Я не то чтобы строгая вегетарианка.
– Ласи, это же бекон. Иными словами, никак не то, что называют продуктом жизнедеятельности растений или животных.
– Спасибо за биологический урок. Но, как я уже сказала, запах замечательный, и почему бы мне просто не получить удовольствие, вдыхая его?
Она уселась напротив меня. Я улыбнулся. Пахло и вправду замечательно, но все равно запах Ласи был мощнее. И я с удовольствием вдыхал его – между кусками мяса. Я думал, ее пребывание в моей квартире с каждым мгновением будет причинять мне все больше мучений, но, может, оно того стоило – сражаться со своими страстями ради вот такого простого удовольствия.
Все это не мешало мне быстро поглощать еду, чтобы держать своего зверя под контролем.
– Значит, ты одна из этих якобы вегетарианок? – спросил я.
– Нет, не якобы. Я не ем мясо… м‑м‑м… сколько? Примерно год. – Хмуро глядя на тарелку с поджаренным беконом, она выложила на стол картонную упаковку картофельного салата и новенькую зубную щетку. – Но вся эта вампирская история оказалась такой волнующей, а запах мяса действует так успокаивающе. Типа, как будто мамочка приготовила большой завтрак. Этот запах поможет мне прийти в себя.
– Естественно. По мере развития человечества нюхательной части наших обезьяньих мозгов была поручена функция запоминания. Поэтому все наши воспоминания окрашены запахами.
– Что? Наверное, поэтому любая раздевалка всегда наводит меня на мысль о средней школе.
Я кивнул, вспоминая свой спуск в подземный мир и поразивший меня мощный запах прятавшейся там огромной твари. Пусть до этого мне никогда в жизни не приходилось чувствовать подобный запах, однако некоторые древние страхи уходят корнями глубже памяти. Так глубоко, как признаки паразита, затаившегося в моем костном мозгу.
Эволюция – удивительная вещь. Где‑то в доисторические времена некоторым людям, скорее всего, нравился запах львов, тигров и медведей. Однако именно эти люди чаще всего оказывались съеденными, как и их дети. Наши с вами предки, учуяв запах хищников, удирали без оглядки.
Ласи открыла упаковку с картофельным салатом и принялась есть его пластиковой вилкой. Жуя, она спросила:
– Ну и что случилось с твоим лицом?
– Ах, это… – Я непринужденно прикоснулся к пластырю. – Помнишь, как я предостерегал тебя насчет кошек?
Ласи кивнула.
– Ну, сегодня днем я спустился в подземный мир через ваш плавательный бассейн. И сумел поймать… Эй, что такое?
Ласи смотрела на меня с таким выражением, словно ей на зуб попался таракан.
– Прости, Кэл, но у тебя на футболке Гарт Брукс?
Я посмотрел на свою грудь. Из‑под грязи и следов когтей на меня глядело его улыбающееся лицо. Вернувшись домой, я был слишком голоден, чтобы принять душ или хотя бы переодеться.
– А‑а… Ну да.
– Сначала Эшли Симпсон, а теперь Гарт Брукс?
– Это вовсе не то, что ты думаешь. На самом деле это… ну, защита, что ли.
– От чего? От попыток затащить тебя в постель?
Я закашлялся, непрожеванные куски бекона застряли в горле, однако я ухитрился их проглотить.
– Ну это имеет отношение к паразиту.
– Кто бы спорил, Кэл. Все имеет отношение к паразиту.
– Ну не совсем. Однако с инфернами дело обстоит вот как: они ненавидят все, что прежде любили.
Она замерла, не донеся вилку с салатом до рта.
– Они что?
– Ладно, давай предположим, что ты инферн. И до того, как заразиться, обожала шоколад. Паразит химически изменит твой мозг таким образом, что тебе станет невыносимо даже глядеть на «Поцелуйчики». Типа, как киношные вампиры боятся креста.
– Черт, при чем тут все это?
– Это эволюционная стратегия – так инферны прячутся. Вот почему они живут под землей – чтобы убежать от любых признаков человечности и от солнца тоже. Большинство из них действительно боятся креста, потому что раньше были религиозны.
– Хорошо, Кэл. – Она медленно кивнула. – Теперь переходи к тому, при чем тут Гарт Брукс.
Я схватил кусок бекона, уже начавший жирно поблескивать по мере охлаждения, и быстро сжевал его.
– Архив – в смысле, отдел, помогающий нам с расследованиями, – выяснил, что некоторые люди, жившие на твоем этаже, были фанатами Гарта Брукса. Ну, они и дали мне эту рубашку на случай столкновения в подземелье. Что и произошло.
Она широко распахнула глаза.
– Парень! Это инферн разукрасил тебе лицо?
– Да, вот эта царапина от инферна, но лицо – от кота. Кота Морганы, скорее всего, который пытался бороться.
– Ты выглядишь так, точно проиграл.
– Эй, я сегодня ночую дома. Кот – нет.
Ее лицо окаменело.
– Кэл, ты ведь не убил его?
– Конечно нет. – Я вскинул руки, как бы сдаваясь. – Я не убиваю, если могу поймать. Когда снимали этот фильм, ни один вампир не пострадал. Ох уж эти мне вегетарианцы!
Я схватил с тарелки еще кусок.
– И где же теперь этот инфицированный кот? Ласи бросила взгляд на чулан, где прошлую ночь провела ВНШ.
– Где надо, – ответил я, жуя. – Я оставил его специалистам. Они хотят выяснить, мог ли он распространить болезнь среди других котов. Есть и хорошая новость – команда Ночного Дозора уже истребляет крыс под твоим домом. Через несколько дней плавательный бассейн опечатают, и ты сможешь вернуться домой.
– Правда?
– Да. Они профессионалы с тысяча шестьсот пятьдесят третьего года.
– Ну, ты нашел Моргану?
– Не ее. Однако о Моргане можешь не беспокоиться. Она исчезла.
Ласи скрестила на груди руки.
– Кто бы сомневался. Я пожал плечами.
– Ну, скажем, нам не удается ее найти.
– И в моей квартире действительно будет безопасно? Ты говоришь это не просто, чтобы избавиться от меня?
– Конечно нет. – Я помолчал. – То есть там будет безопасно. И я говорю это не ради того, чтобы избавиться от тебя. В смысле, можешь оставаться здесь, сколько захочешь… хотя нужды в этом не будет, поскольку дома станет безопасно и все такое.
В конце концов я ухитрился заткнуться.
– Замечательно. – Ласи потянулась через стол и взяла меня за руку. Этот физический контакт, первый с тех пор, как я перетягивал ее с балкона на балкон, подействовал на меня как электрический разряд. Увидев выражение моего лица, она улыбнулась. – Не могу сказать, что все так уж ужасно, парень. Конечно, здесь нет моих вещей, и тащиться приходится из Бруклина, и на мне всю ночь лежал толстозадый кот. Но в остальном это, типа… приятно. Так что спасибо.
Она отпустила мою руку, и я даже сумел улыбнуться, соскребая с тарелки остатки бекона. Я все еще ощущал ее прикосновение – что‑то вроде прилива крови, как от солнечного ожога.
– Что же, я рад.
Ласи уныло посмотрела на свой салат и уронила вилку.
– Знаешь что? От этой хреновины никакого проку, и я по‑прежнему голодна как волк.
– Я тоже. Просто умираю от голода.
– Не хочешь сходить куда‑нибудь?
– Полностью за.
Ласи дождалась, пока я принял душ и переоделся, а потом повела меня в Борум‑хилл, один из этих оригинальных районов по соседству с Бруклином. Элегантные старые особняки перемежались многоквартирными домами, по тротуарам змеились трещины от корней деревьев, но здесь все еще остро ощущался старый дух. Улицы были не пронумерованы, а названы по фамилиям голландских семей – Вискоф, Берген и Борум.
– Моя сестра живет неподалеку, – сказала Ласи. – Я знаю здесь парочку приятных мест.
Неуверенно сверяясь с уличными вывесками, она старалась припомнить, как идти, но я ничего не имел против того, чтобы сколько угодно долго бродить тут вместе с ней. Лучи лунного света пробивались сквозь плотную листву старых деревьев, в холодном воздухе ощущался сильный запах гниющих листьев. Мы шли близко друг к другу, иногда соприкасаясь плечами и, точно животные, делясь друг с другом теплом. На открытом воздухе это не вызывало такого напряжения – находиться рядом с ней.
В итоге мы оказались в итальянском ресторанчике с белыми скатертями, свечами на столиках и официантами с галстуком‑бабочкой и в фартуке. Здесь замечательно пахло мясом, копченым, жареным и свисающим с потолка. Куда ни глянь, повсюду мясо.
Это было так похоже на свидание, просто фантастика. Даже до того, как паразит перекрыл мне всякую дорогу к романтической жизни, водить женщин в подобные необычные рестораны – это был не мой стиль. Я неотступно думал о том, что все, кто видит нас, уверены – это свидание. И на время притворился, что они правы, загнав ужасную правду в глубь сознания.
Появился официант, и я заказал груду острых сосисок – прекрасное блюдо, чтобы наесться до отвала и держать паразита в подчинении. Прошлой ночью я в конце концов по‑настоящему глубоко уснул, пусть на это и ушла целая вечность. Может, сегодня получится легче.
– Что, парень, тебя эта штука не беспокоит?
Она снова смотрела на мою раненую щеку. Повязка доктора Крысы соскочила, когда я принимал душ, и я не потрудился заменить ее. Рубец придавал мне беспутный вид незнакомого с бритвой человека.
– Кровь ведь не течет? – Я промокнул рану салфеткой.
– Нет, вид не такой уж плохой. Но что, если ты… заразишься?
– Действительно. – Ласи, конечно, понятия не имела, что мне нечего волноваться из‑за паразита, поскольку он уже у меня есть. Я пожал плечами. – Через царапину это заболевание не подцепишь. Только через укус.
Что более или менее соответствовало действительности.
– А если он облизал лапы? – задала она совершенно разумный вопрос.
Я снова пожал плечами.
– Ничего, обойдется как‑нибудь.
Ласи, однако, по‑видимому, не чувствовала себя убежденной.
– Я просто не хочу, чтобы ты превратился в вампира и набросился на меня посреди ночи… Ладно, это звучит дико.
Она опустила взгляд и принялась нервно перекладывать приборы на белой льняной скатерти. Я засмеялся.
– Об этом можешь не беспокоиться. Стадия убивания и поедания людей наступает по крайней мере через несколько недель. А очень многим штаммам требуется даже еще больше.
Она подняла взгляд и прищурилась.
– Ты видел, как это происходит, верно? Я молчал, собираясь с мыслями.
– Парень, не ври мне, мы же договорились. Помнишь?
– Хорошо, Ласи. Да, я видел, как человек изменяется.
– Друг?
Я кивнул. На лице Ласи возникло удовлетворенное выражение.
– Так ты и затесался в этот Ночной Дозор, верно?
– Да.
Я оглянулся, проверяя, не прислушивается ли кто‑нибудь к нашему разговору за соседними столиками, и от всей души надеясь, что Ласи не зайдет слишком далеко со своими расспросами. Я не мог даже признаться ей, что мой первый опыт общения с инферном был результатом любовной связи; она знала, что паразит передается половым путем.
– Мой друг заболел. Я видел, как она меняется.
Ох! Неужели я сказал «она»?
– Ну, получается, все так и есть, как ты говорил вначале, – ты отслеживаешь цепочку заболеваний. Всех людей, которые подхватили болезнь от этого твоего друга. Моргана спала с кем‑то, кто спал с кем‑то, кто спал с твоим другом, так?
Теперь настала моя очередь двигать туда‑сюда столовые приборы.
– Более или менее.
– Это имеет смысл. Сегодня мне пришло в голову, что некоторые люди наверняка узнают об этом заболевании самостоятельно, чисто случайно, как я, например. Поэтому, чтобы сохранить тайну, Ночной Дозор должен вербовать их. Вот как к вам, должно быть, попадают новые служащие. Вряд ли вы размещаете объявление в «Требуются работники».
– Истинная правда, Шерлок. – Я попытался усмехнуться. – Но ты ведь не ищешь работу?
Она помолчала, не отвечая на шутку, что заставило меня занервничать. Официант принес две тарелки, изящным движением снял с них крышки, повалил пар. Он порхал над нами – посыпал перцем спагетти Ласи, налил мне еще воды. Над моей тарелкой поднимался умопомрачительный запах сосисок, и все еще голодное тело скрутило в тугой узел. Я набросился на них, как только официант ушел; вкус жареного мяса и специй заставил меня блаженно содрогнуться.
Я надеялся, что с неприятными вопросами покончено. Ласи наматывала спагетти на вилку – процесс, который, казалось, полностью завладел ее вниманием. Молчание продолжалось, калории поступали в кровеносную систему, и я посоветовал себе успокоиться.
Ничего удивительного, что весь сегодняшний день Ласи думала об откровениях прошлой ночи. И вовсе нечего так заводиться из‑за нескольких очевидных вопросов. Сосиски наполняли энергией мой организм, умиротворяли паразита, и я начал расслабляться.
Потом Ласи заговорила снова:
– Нет, я не хотела бы такой работы, как у тебя. Бродить по грязным туннелям и все такое прочее. Ни за что.
Я раскашлялся в кулак.
– М‑м‑м, Ласи…
– Но у вас есть парни, которые дали тебе эти строительные планы, верно? Из архива, как ты говорил? И вам приходится изучать историю канализационных трубопроводов, и подземки, и всего такого прочего. Вот о чем я сегодня думала. Видишь ли, как раз из‑за этого я и занялась журналистикой.
– Чтобы изучать канализационные трубопроводы?
– Нет, парень. Чтобы понимать, что на самом деле происходит, проникнуть за кулисы. В смысле, существует, оказывается, целый мир, о котором никто даже не подозревает. Разве это не круто?
Я решительно положил вилку и нож.
– Послушай, Ласи. Не знаю, говоришь ли ты серьезно, но это не тема для обсуждения. Люди, работающие в архиве, родом из старинных семей; они выросли бок о бок с этой тайной. Они могут говорить на среднеанглийском и голландском языках, по почерку идентифицировать писарей, живших столетия назад. Они знают друг друга на протяжении многих поколений. Ты не можешь просто так заявиться к нам и попросить работу.
– Очень впечатляет. – Она ухмыльнулась. – Но вот чего они не умеют делать – это находить людей.
– Прости?
Ласи ухмыльнулась еще шире, снова намотала на вилку спагетти, положила в рот, медленно прожевала и наконец проглотила.
– Я сказала, что они не умеют находить людей.
– Что ты имеешь в виду?
– Давай‑ка я кое‑что покажу тебе, парень. Она вытащила из кармана куртки несколько сложенных фотокопий и протянула их мне. Я отодвинул в сторону пустую тарелку и развернул их на белой скатерти. Это оказались поэтажные планы большого дома. Пометки были сделаны от руки, ровным почерком, и фотокопии имели серый оттенок. Это означало, что оригиналы были на старой, пожелтевшей бумаге.
– Что это?
– Дом Морганы Райдер.
Я удивленно уставился на Ласи.
– Ее что?
– На самом деле дом ее семьи, но сейчас она там.
– Невозможно.
– Это так, парень.
Я покачал головой.
– Наши архивисты уж всяко нашли бы ее.
Ласи пожала плечами, вращая вилку по тарелке и вместе с ней последние оставшиеся нити спагетти; зрелище напоминало картину урагана со спутника.
– Это даже оказалось не слишком трудно. Все, что мне понадобилось, это проглядеть телефонный справочник и обзвонить всех Райдеров, спрашивая Моргану. Первые десять с лишним человек сказали, что у них нет никого с таким именем. Потом один запаниковал и начал допытываться, кто я, черт побери, такая. – Ласи засмеялась. – Я занервничала и отключилась.
– Это ничего не доказывает.
Ласи кивнула на лежащие передо мной бумаги.
– Вот этот дом, согласно адресу в телефонном справочнике. Он даже есть в перечне исторических зданий. Принадлежал Райдерам с тех самых пор, как был построен.
Я смотрел на планы, качая головой. Это никак не могло пройти мимо архива; из офиса Мэра семью Морганы могли проверить напрямую.
– Но ее там нет. Она исчезла, я же тебе сказал.
– Говоришь, бледная? Темные волосы, готического типа?
Я открыл рот, но поначалу оттуда не вырвалось ни звука.
– Ты ходила туда?
Ласи кивнула, снова гоняя по тарелке спагетти.
– Конечно, я не стала стучаться в дверь. Я пришла, чтобы расследовать, а не вступать ни с кем в перепалку. Однако в доме есть большие эркеры. И знаешь, что самое странное? Моргана вовсе не выглядела безумной. Просто скучающей. Она сидела на подоконнике и читала книгу. Инферны читают, парень?
Я вспомнил фотографии, которые дал мне Чип, и достал их из кармана. Ласи хватило одного взгляда, чтобы узнать Моргану.
– Вот эта девушка.
– Немыслимо. – Голова у меня шла кругом. Не может Ночной Дозор так напортачить. Если бы Моргана рассиживалась там вот так, не таясь, кто‑нибудь да заметил бы ее. – Может, у нее есть сестра, – забормотал я, но темные мысли уже закопошились в сознании.
Райдеры – старинная семья. Может, они нажали на какие‑то тайные пружины, использовали свои связи, чтобы сохранить ее местопребывание в тайне. Или, может, в архиве побоялись преследовать старых друзей Мэра.
Или, может, я неправильно заполнил какую‑нибудь дурацкую форму.
Что бы на самом деле ни произошло, я чувствовал себя полным идиотом. У нас есть такая ходячая шутка – что мы, охотники, ленимся сами проводить изыскания, ждем, пока «кроты» из архива или отдела здравоохранения сообщат нам, где обретается инферн. Мне никогда даже в голову не пришло бы открыть телефонный справочник и самому поискать Моргану.
– Не расстраивайся, парень, – сказала Ласи. – В конце концов, Моргана, может, и не заразилась. В смысле, выглядит она вполне нормальной. Ты вроде бы говорил, что инферны настоящие маньяки.
Я покачал головой, все еще в полном ошеломлении.
– Ну, она, возможно, носитель.
И тут же прикусил язык; увы, слишком поздно.
– Носитель?
– М‑м‑м… Да. Переносчик заболевания, но без симптомов.
Она застыла со свисающими с вилки нитями спагетти.
– Ты имеешь в виду, как Тифозная Мэри? Разносила повсюду тиф, но сама не болела? – Ласи засмеялась, увидев выражение моего лица. – Не смотри так удивленно, парень. Я сегодня весь день читала о болезнях.
– Ласи, ты должна прекратить все это!
– Что «все это»? Вести себя так, будто у меня есть мозги? Разбежался! – Она положила в рот спагетти. – Значит, есть люди, которые просто разносят паразита? Инфицированные, но не безумные?
– Да. – Я сглотнул. – Но крайне редко.
– Ух ты! Однако существует один способ выяснить правду. Мы должны пойти туда.
– Мы?
– Да, и практически мы уже там. – Она с удовлетворенной ухмылкой ткнула пальцем в сторону двери. – Это прямо в конце вон той улицы.
Дом Райдеров заполнял собой весь перекресток – трехэтажный особняк с множеством украшений: эркеры, высокие угловые башенки, горгульи, глядевшие на нас из‑под выгнутых дугой бровей. В лунном свете дом имел угрюмый вид – чересчур ухоженный для дома с привидениями, однако вполне подходящая штаб‑квартира для плохих парней.
Я сунул руку в карман и ощутил прикосновение холодного металла инжектора со снотворным. Обработав Патрицию Мур, я перезарядил его и решил не отдавать транспортировочной бригаде. В том, что иногда пренебрегаешь правилами обращения со снаряжением, есть свои преимущества, сколько бы Чип ни жаловался по этому поводу.
– Ты уверена, что это была она?
– Абсолютно. – Ласи сделала жест в сторону трех выступающих на втором этаже эркеров. – Вон там, сидела и читала. И что мы будем делать теперь? Постучим в дверь?
– Мы ничего не будем делать! – жестко заявил я. – Ты возвращаешься ко мне и ждешь.
– Я могу и здесь подождать.
– Ни в коем случае. Она может увидеть тебя.
– Парень, сейчас слишком темно.
– Инферны могут видеть в темноте! – прошипел я.
Ласи прищурилась.
– Ты же говорил, она как Тифозная Мэри? Никаких симптомов, а?
Я застонал.
– Да, с тифом дело обстоит именно так. Однако у носителей‑инфернов присутствуют некоторые симптомы. Типа ночного видения и острого слуха.
– И они очень сильны, да?
– Послушай, просто уходи отсюда. Если она… – Я замолчал. Из‑под растущих вокруг особняка кустов, поблескивая в лунном свете, на нас смотрели глаза. – Дерьмо!
– Что такое, Кэл?
Я зашарил взглядом по темной улице. Из кустов, из‑под автомобилей, с высоких окон особняка за нами наблюдали по крайней мере семь котов.
– Коты, – прошептал я.
– А‑а, да, – тоже тихо сказала Ласи. – Я и сама заметила их днем. Тут все просто кишмя кишит ими. Это плохо?
Я сделал медленный, глубокий вдох, стараясь проникнуться спокойной уверенностью доктора Крысы. Паразиту требуется не одно поколение, чтобы приспособиться к новым «хозяевам», найти дорожку от кота к коту. Те, кто сейчас наблюдает за нами, возможно, самые обычные коты, детки какой‑нибудь чересчур пылкой кошки, но не вампира. Возможно.
Потом мимо проехала машина, и в свете ее фар глаза одного из котов на мгновение вспыхнули красным. Я попытался сглотнуть, но во рту внезапно пересохло. У большинства хищников в глазах есть отражающий слой, помогающий видеть в темноте. Однако, даже отражая свет, кошачьи глаза вспыхивают зеленым, голубым или желтым, но не красным. Это человеческие глаза создают эффект красного отражения, что хорошо видно на некачественных фотографиях.
Здешние коты были… не такие, как все.
– Ладно. Ласи, я хочу проникнуть туда, но ты должна вернуться ко мне. Я приду и расскажу тебе обо всем, что увидел.
Ласи помолчала, явно раздираемая противоречиями.
– А если тебя схватят? Ты говоришь, у Морганы, возможно, очень острый слух.
– Возможно. Но это ведь моя работа, верно? – Наличие в кармане инжектора придавало мне уверенности. – Я умею справляться с инфернами.
– Не сомневаюсь, парень. Но как тебе такая идея? По дороге домой я похлопаю по нескольким припаркованным машинам. Включится сигнализация, и это замаскирует издаваемый тобой шум.
– Неплохо. – Я положил руку ей на плечо, – Но только не вздумай болтаться поблизости. Это небезопасно.
– Не буду я тут болтаться. Разве я похожа на дурочку?
Я покачал головой и улыбнулся.
– На самом деле ты чертовски умна.
Она улыбнулась в ответ.
– Ты даже не догадываешься насколько, парень.
Свернув за угол и оказавшись вне поля зрения Ласи, я решил вскарабкаться по стене находящегося по соседству четырехэтажного особняка. Вспрыгнуть на каменный подоконник его второго этажа не составляло труда, в дымоходе недоставало многих кирпичей, и всюду виднелись следы старого, небрежного ремонта – замечательная опора для рук. Чтобы добраться до крыши, ушло секунд десять; если бы кто‑нибудь из ближайшего окна наблюдал за мной, он не поверил бы своим глазам.
С крыши открывался отличный вид на дом Райдеров. Как и было обозначено на плане Ласи, на самом верхнем этаже там выступал балкон с застекленной металлической дверью. Оставалось подобраться как можно ближе к особняку Райдеров и спуститься вниз.
Через восьмифутовый проулок я перепрыгнул на крышу следующего здания, пробежал по ней и оказался на расстоянии всего нескольких ярдов над балконом Райдеров. Здесь я снял сапога. Даже если Ласи приведет в действие сигнализацию машин, нужно стремиться передвигаться как можно более бесшумно. Трехсотлетние дома имеют привычку скрипеть.
Ноги начали замерзать, но мой метаболизм, да еще с учетом повышенной нервозности и всего съеденного мяса, успешно боролся с ним. Я ждал, потирая ступни, чтобы согреть их. Спустя несколько минут завопил первый автомобиль, потом еще и еще – прямо дьявольский хор. Какофония нарастала, и я покачал головой, уверенный, что Ласи не упустила случая повеселиться.
Ну и девушка – сколько с ней хлопот.
Я мягко спрыгнул на балкон; от холода его металлических перил по спине пробежала дрожь. Открыть замок в металлической двери не составило труда.
Внутри оказалась спальня с большой кроватью на четырех столбиках, с белым кружевным покрывалом. Инферном тут и не пахло – просто чистым бельем и нафталином. Я осторожно пересек комнату, сначала пробуя каждую половицу ногой, чтобы избежать малейшего шума.
Из‑ под двери проникала полоска света, но, приложив к ней ухо, я" не услышал ничего, за исключением воя сигнализации на улице. Согласно плану, добытому Ласи, когда‑то следующая комната служила маленькой кухней для слуг.
Дверь открылась без скрипа, я проскользнул в щель. Пока дом выглядел вполне нормально – на кухонных полках стояли обычные кастрюли и сковородки; ничего странного вроде свисающих с потолка кусков сырого мяса и капающей в раковину крови.
Однако потом мой нос уловил идущий со стороны пола запах. Там в ряд стояли четырнадцать мисок разного размера, чисто вылизанных, но пахнущих кошачьим кормом – лосось, цыпленок, мясо, ячменная мука, используемые в пивоварении солод и рис с ощутимым привкусом фосфорной кислоты. Четырнадцать! Одного кота‑инферна еще можно воспринимать как вечно надеющегося монстра, но четырнадцать – это уже эпидемия.
Сквозь рев сигнализации пробивались голоса, дом поскрипывал под ногами расхаживающих на нижнем этаже людей. Я воспользовался преимуществом, которое давали пронзительные вопли сигнализации, и быстро, но осторожно пересек кухню. Сирены между тем смолкали одна за другой, сменяясь дружным собачьим лаем. Совсем скоро в окрестностях особняка снова наступит тишина.
Я прокрался по коридору и, перегнувшись через перила, попытался различить отдельные слова. И вдруг по спине пробежала дрожь узнавания… я услышал голос Морганы. Ласи оказалась права. Моя предшественница действительно находилась здесь.
Я сильнее вцепился в перила и закрыл глаза; вся моя уверенность улетучилась. Неужели архивисты и впрямь дали маху или кто‑то в Ночном Дозоре помог Моргане скрываться?
Последняя машина смолкла, и я решил сползти вниз на животе. Передвигался я буквально по дюйму, только когда снизу доносились взрывы смеха или громкий разговор.
Кроме Морганы там находились еще по крайней мере трое – одна женщина и двое мужчин.
Они смеялись, рассказывали всякие истории, флиртовали друг с другом и пили – кусочки льда явственно постукивали в их стаканах. Я чувствовал запах рома – аромат алкоголя безудержно распространялся вверх по лестнице. Мужчина рассказал длинный анекдот, то и дело ругаясь. Выслушав его, все рассмеялись, немного нервно, как бывает с малознакомыми людьми.
Я чувствовал запах Морганы и от всей души надеялся, что она не ощущает моего. Я недавно принял душ, и, хотя куртка все еще сохраняла слабый запах итальянского ресторана, ром и лосьон для бритья сидящих внизу мужчин должны были заглушать его.
Я полз на животе, стекая по ступеням, словно большой слизняк, и вскоре уже видел движущиеся по полу тени. Еще шаг, и я смогу заглянуть в гостиную. В конце концов между планками перил я увидел ее – Моргану Райдер, с бледной кожей, что особо подчеркивала угольно‑черная одежда. Она сидела, вертя в руке стакан с выпивкой. Ее глаза мерцали, все внимание было сосредоточено на сидящем рядом мужчине. Разговаривали они парочками, двое на двое.
Потом до меня дошло, кем была вторая женщина: Анжела Дрейфус, последняя из пропавших на седьмом этаже. Широко распахнутые глаза придавали ей бесконечно удивленный вид; лицо изящное, как у модели из журнала «Вог». Ее голос звучал сухо и хрипло, хотя время от времени она прикладывалась к стакану. Она наверняка заражена – и все же в здравом уме, спокойно сидит себе на мягкой кушетке и флиртует со своим кавалером.
Она тоже носитель. Голова у меня пошла кругом. Значит, нас таких трое: Моргана, Анжела и я – из числа тех, кто был инфицирован в доме Ласи. Однако лишь один процент людей имеет естественный иммунитет к нашей болезни; чтобы появились три носителя, требуются сотни человек. И вот пожалуйста – нас тут трое из пяти. Невероятное совпадение – с точки зрения статистики.
Потом я вспомнил, как почти осмысленно разговаривала со мной Патриция Мур после того, как снотворное начало действовать на нее, – в точности как Сара. И как Джозеф Мур не боялся солнечного света, охотясь с упорством одержимого. Никто из них не походил на обезумевшего вампира.
Коты, носители и почти нормальные инферны. Мой штамм паразита больше чем просто «вечно надеющийся монстр» – это образец адаптации.
Что‑ то двигалось за моей спиной, и мышцы непроизвольно напряглись. Послышались мягкие шажки, такие легкие, что многовековые половицы не реагировали на них. Гладкий бочок задел мои ноги, маленькие когтистые лапки прошествовали по спине. По мне прошел кот.
Он мягко спрыгнул с моих плеч, сел на ступеньку чуть пониже моей головы и посмотрел прямо мне в глаза, возможно, пытаясь понять, с какой стати я лежу здесь. Я подул на него, чтобы заставить уйти. Он раздраженно мигнул, но не двинулся с места.
Я бросил взгляд на Моргану, но она по‑прежнему была занята своим приятелем, мягко касаясь его плеча, пока он наливал им еще выпить. При виде этого меня обдало волной шальной ревности, сердце забилось чаще.
Моргана и Анжела соблазняли этих мужчин, понял я, – в точности как Моргана прежде соблазнила меня; они распространяли паразита. Понимают ли они, что делают?
Кот лизнул меня в нос. Я сдержал рвущееся наружу проклятие и попытался столкнуть его с лестницы. Он потерся головой о мои пальцы, требуя, чтобы я почесал его. Я сдался и принялся поглаживать коту голову, принюхиваясь к его запаху. Как и кот под домом Ласи, этот не имел никакого особенного запаха. Однако я видел его глаза, мерцающие в падающем снизу свете. Кроваво‑красные.
Я лежал там, не имея возможности двинуться и нервно поглаживая кота‑инферна, а Моргана и Анжела флиртовали, шутили и пили, готовясь инфицировать неизвестных мужчин. А может, готовясь съесть их? Интересно, они вкусные? Кот расслабленно мурлыкал под моей рукой. Сколько всего здесь котов‑инфернов? И как возможно, чтобы все это происходило в Бруклине, прямо под носом у Ночного Дозора?
Спустя вечность кот‑инферн потянулся и продолжил спуск по лестнице. У меня мелькнула мысль вернуться на кухню для слуг и сбежать. Однако кот прямиком подошел к Моргане, и сердце у меня подскочило. Он вспрыгнул ей на колени, и она принялась поглаживать его.
«Нет!» – безмолвно возопил я.
На лице Морганы возникло выражение беспокойства. Она замолчала, подняла руку, понюхала ее. И совершенно очевидно, узнала запах. Перевела взгляд на лестницу и увидела меня за перилами.
– Кэл? Это ты?
Мы, носители, никогда не забываем запахов. Я выпрямился, чувствуя головокружение от внезапного прилива крови к голове.
– Кэл из Техаса?
Моргана со стаканом в руке подошла к основанию лестницы.
– Там кто‑то есть? – спросил один из мужчин и встал.
Я попятился вверх по ступеням, и тут рядом с Морганой возникла Анжела. В моем инжекторе всего одна доза, и эти женщины не буйные инфер‑ны; они не только так же сильны и быстры, как я, они еще и не менее умны.
– Подожди‑ка, Кэл, – сказала Моргана и поставила ногу на нижнюю ступеньку.
Я развернулся и рванул вверх по лестнице. Промчался через кухню и спальню, слыша за спиной быстрые шаги. Половицы негодующе скрипели, старый дом взорвался шумом погони.
Выскочив на балкон, я подпрыгнул, уцепился за край соседней крыши, подтянулся и схватил сапоги. Все еще в носках, пробежал по крыше и, перескочив проулок, оказался на четырехэтажном здании, откуда начался мой поход. Пошатнулся, упал, перекатился на спину и рывком натянул сапоги. На мгновение остановился и оглянулся на дом Райдеров.
Моргана стояла на балконе, разочарованно качая головой.
– Кэл! – окликнула она меня, не слишком громко, ровно так, как требовалось для моего обостренного слуха. – Ты не понимаешь, что происходит.
– Чертовски верно! – ответил я.
– Подожди там. – Она скинула туфли на высоких каблуках.
Где‑ то подо мной хлопнула дверь, и я отступил к другому краю особняка, оглядываясь через плечо. В уличной тени неслышно скользила Анжела Дрейфус в сопровождении команды маленьких черных фигурок.
Они окружали меня.
– Дерьмо…
Я побежал. Перепрыгнул на крышу следующего здания, промчался по ней, но там оказался тупик: проулок шириной пятнадцать футов. Если я не сумею перепрыгнуть его, то врежусь в кирпичную стену без окон и грохнусь на асфальт с высоты четырех этажей.
По задней стене здания тянулась пожарная лестница, которая вела в окруженный высокой оградой маленький двор. Я понесся по ней, перескакивая пролеты двумя быстрыми прыжками; лестница звенела под моими ногами. Оказавшись на земле, я промчался по траве и перебросил себя через ограду в следующий двор.
Я мчался, перепрыгивал через ограды, натыкался на велосипеды и укрытые брезентом решетки для барбекю. На противоположном от дома Райдеров углу узкий, заставленный мешками с мусором проулок выводил на улицу – всего лишь десятифутовая железная ограда и витки колючей проволоки между мной и свободой.
Я бросил куртку на проволоку и полез на влажные пластиковые мешки, распугивая бросившихся во все стороны крыс. Гора мусора зашаталась подо мной, я прыгнул и перекатился через ограду, чувствуя, как колючая проволока сжимается под моим весом, словно гигантская пружина.
А потом улица устремилась мне навстречу, точно асфальтовый кулак.
Я с силой врезался в нее, дыхание перехватило. Перекатился, вслушиваясь в звуки погони. Их не было – только топоток бегающих вокруг крыс. Я огляделся, но Анжелы нигде не заметил. Один кот, однако, наблюдал за мной из‑под припаркованного неподалеку автомобиля. Глаза у него отсвечивали красным.
С трудом встав на ноги, я попытался содрать куртку с колючей проволоки, но не преуспел в этом, бросил ее и торопливо захромал в противоположном от дома Райдеров направлении. Ветер продувал футболку, правый локоть кровоточил от удара об асфальт. Отойдя на квартал, я остановил такси и сел в машину, дрожа, словно мокрый пес.
Эпидемия в Бруклине вырвалась на свободу.
В квартире было темно. Я щелкнул выключателем, но ничего не произошло.
Я замер в темноте, дрожа и давая глазам время приспособиться.
– Эй, есть тут кто? – позвал я.
И потом в мерцании часов DVD‑плеера разглядел сидящую на кухонном столе человеческую фигуру. В воздухе ощущался запах жасмина.
– Ласи? Почему свет?…
Что‑ то полетело в моем направлении, Я вскинул руку и поймал предмет, пластиковый и легкий. Я недоуменно разглядывал его – лопаточка для переворачивания оладий.
– М‑м‑м… Ласи? Что случилось?
– Ты можешь видеть в темноте.
– Я… Ох!
– Придурок! – буквально прошипела она. – Думаешь, я забыла, как ты перекинул меня на балкон Фредди?
– Ну…
– Или не заметила, как ты обнюхивал надпись у меня на стене? Или что ты не ешь ничего, кроме мяса?
– Сегодня вечером я ел хлеб.
– Или не потрудилась пройти за тобой полквартала и посмотреть, как ты взбираешься на какой‑то чертов дом?
Ее голос сломался на последнем слове, и я почувствовал затопивший комнату запах ее злости. Этот голос даже Корнелиуса заставил сидеть тихо.
– Мы с тобой договорились, Кэл, – ты не будешь лгать мне.
– Я и не лгал, – твердо заявил я.
– Дерьмо, все это дерьмо! – закричала она. – Ты носитель и до сегодняшнего вечера даже ни словом не упомянул об этом!
– Но…
– И что еще ты плел мне? «Мой друг спал с Морганой». Я своими ушами слышала! Друг, жопа! Ты заразился от нее, верно?
Я вздохнул.
– Да. Но я никогда не лгал тебе, просто кое о чем умалчивал.
– Послушай, Кэл, есть вещи, о которых, предполагается, люди должны сообщать, даже если их не спрашивают. Одна из них – тот факт, что ты заражен вампиризмом.
– Нет, Ласи. Это как раз тот факт, который я должен скрывать всю оставшуюся жизнь. От всех.
Она помолчала. Мы сидели в темноте, уставившись друг на друга.
– И когда же ты собирался рассказать мне? – в конце концов спросила она.
– Никогда. Ты что, не въезжаешь? Быть зараженным этой болезнью означает никогда не рассказывать об этом никому.
– Но что, если… – Она оборвала себя, покачала головой и продолжила шепотом: – Что, если ты захочешь переспать с кем‑то, Кэл? Тогда ты должен рассказать ей.
– Я ни с кем не могу спать.
– Господи, Кэл, даже люди с ВИЧ имеют секс, просто используют презерватив.
Чувствуя, как колотится сердце, я повторил суровую догму, которую втолковывали нам на занятиях.
– Споры паразита жизнеспособны даже в слюне и достаточно малы, чтобы проникать сквозь латекс. Любой вид секса для нас опасен, Ласи.
– Но ты… – Ее голос сошел на нет.
– Другими словами, Ласи, это абсолютно исключено. Я не могу даже поцеловать никого!
Я выкрикнул последнюю фразу, придя в ярость от необходимости говорить такие вещи вслух, это делало их еще более реальными и неотвратимыми. Я вспомнил свои жалкие фантазии в ресторане, свою надежду на то, что меня могут принять за нормального человека, а нас вместе за парочку.
Она снова покачала головой.
– И тебе не приходило в голову, что это может оказаться важно для меня?
Какое‑ то время этот вопрос звенел у меня голове, напомнив, как прошлой ночью звук ее дыхания заполнял комнату.
– Важно для тебя?
– Да.
Она встала, подтащила к потолочному светильнику кресло, забралась на него и ввернула на место лампочку. Вспыхнул свет, заставив меня прищуриться.
– Что еще важно для тебя? Хочешь почитать мой дневник? Порыться в моем шкафу? Я и так рассказал тебе практически все!
Ласи слезла с кресла и направилась к двери. Ее рюкзак уже лежал там, полностью упакованный. Она собиралась уйти.
– «Практически все» явно оказалось недостаточно, Кэл. Нужно было рассказать мне. Нужно было понять, что я захочу это узнать. – Она положила на стол сложенный листок бумаги, подошла ко мне и поцеловала в лоб. – Мне по‑настоящему жаль, что ты болен, Кэл. Я буду у сестры.
Мысли метались, угодив в ловушку тех ночных кошмаров, когда понимаешь, как важны будут следующие произнесенные тобой слова, но даже не можешь открыть рот.
В конце концов вспышка воли прорвалась сквозь этот хаос.
– Почему? Почему тебе жаль, что я болен?
– Господи, Кэл! Потому что я думала, что у нас с тобой что‑то есть. То, как ты смотрел на меня. С самого первого раза, когда мы встретились в лифте.
– Это потому, что… ты мне нравишься. – Горло перехватило, глаза жгло, но нет, я не заплачу. – С этим я ничего не могу поделать.
– Мог хотя бы сказать мне, а то складывается впечатление, будто ты морочил мне голову.
Я открыл рот, собираясь возразить, но понял, что она права. За исключением одного аспекта – больше всего я морочил голову самому себе. Не признавал, как сильно она мне нравится, пытался забыться, не желая осознавать; не может быть другого исхода, что, уличив меня в притворстве, она почувствует себя разочарованной и преданной, а я буду беспомощно оправдываться. Однако я не мог сообразить, как выразить все это, поэтому не сказал ничего. Ласи открыла дверь и ушла.
Какое‑ то время я сидел, стараясь не заплакать, цепляясь за мысль, которая каким‑то образом доставляла мне удовольствие: я тоже нравлюсь Ласи. Bay!
Позже я покормил Корнелиуса и подготовил себя к долгой бессонной ночи в муках оптимальной вирулентности. Достал напичканную спорами зубную щетку и все книги Ночного Дозора, которые прежде убрал; в общем, вернул квартиру к тому виду, который она имела до появления Ласи. Даже опрыскал кушетку средством для чистки окон, пытаясь забить ее запах.
Но прежде чем лечь спать, я взглянул на сложенный листок, который она оставила. Номер сотового телефона. Значит, когда ее дом очистят, я могу позвонить ей и сказать, чтобы она возвращалась? Или когда куплю ей новый дуршлаг? Или это приглашение к дружбе, которая все равно обернется разочарованием?
Я улегся на футон, чувствуя успокаивающую тяжесть четырнадцати фунтов Корнелиуса на груди и смакуя в уме эти и другие вопросы, которые, я знал, будут плясать за закрытыми веками на протяжении следующих восьми часов. Постойте, я сказал «восьми часов»? Я имел в виду – четырехсот лет.

18
ПЛАЗМОДИЙ

А вы знаете, что можно умереть от укуса комара?
Каждый год около двух миллионов человек уходят из жизни по этой причине – виной тому паразит под названием плазмодий. Вот как это происходит.
После укуса инфицированного комара плазмодий проникает в кровеносную систему и перемещается по телу, пока не оказывается в печени, где задерживается примерно на неделю. За это время он претерпевает изменения – как гусеница превратившаяся в бабочку.
Я сказал «в бабочку»? В данном случае это больше похоже на микроскопический танк. Плазмодий отращивает «гусеницы», чтобы ползать по стенкам кровеносных сосудов, а в голове что‑то вроде ракетной пусковой установки, которая помогает ему буквально прорываться в красные кровяные клетки.
Внутри ее плазмодий оказывается недоступен для иммунной системы и, следовательно, в безопасности. Однако на этом он не успокаивается. Пожирая внутренность клетки, он создает из них шестнадцать копий себя самого. Они прогрызают себе путь дальше, нападают на все новые и новые кровяные клетки и в каждой из них создают еще по шестнадцати копий…
Нетрудно догадаться, что это создает проблему. Проблему под названием «малярия».
Вспомним, как протекает малярия. По мере того как плазмодий пожирает клетки, вы ощущаете то озноб, то высокую температуру, которая подскакивает раз в несколько дней. Печень и селезенка увеличены, моча темная от погибших кровяных клеток.
Дальше – больше. Задача кровяных клеток разносить по телу кислород, но, как только они превращаются в фабрики по размножению плазмодия, кислород перестает поступать. Кожа желтеет, начинается бред. Если малярию не лечить, человек в конце концов впадает в кому и умирает.
Но почему плазмодий такой зловредный? Зачем паразиту убивать вас, ведь это означает, что он и сам умрет? Это как‑то не согласуется с законом оптимальной вирулентности.
Штука вот в чем; малярия не передается от человека к человеку, потому что в массе своей люди не кусаются. Поэтому, чтобы инфицировать других людей, плазмодию необходимо вернуться в комара.
Это сложнее, чем кажется на первый взгляд, потому что, кусая вас, комар высасывает крошечную, размером с него самого, капельку крови. Однако плазмодий не знает, какую именно капельку комар высосет, поэтому ему приходится оккупировать всю кровеносную систему, даже если в итоге это убьет вас.
В данном конкретном случае оптимальная вирулентность означает тотальное господство.
Однако некоторая утонченность все же плазмодию присуща. Иногда он делает перерыв в своем смертоносном наступлении.
Почему? Потому что если в одном месте в одно и то же время малярией заболеет слишком много людей, она может убить их всех. Для плазмодия это неприемлемо – чтобы продолжать размножаться, ему необходимы люди. Поэтому время от времени он делает передышку. Фактически штамм может слоняться внутри человека в течение тридцати лет и только потом сделает решающий ход.
Вам кажется, что вы в полном порядке, но он тут как тут, притаился в печени и ждет подходящего момента, чтобы выпустить на волю свои машины уничтожения.
Хитроумно, правда?

19
ПЕРЕНОСЧИК ИНФЕКЦИИ

Проснулся я в мерзком настроении и полной готовности надраить кое‑кому задницу. Начал я с Чипа из архива.
– Привет, Малыш.
– Прежде всего, не смей называть меня Малыш!
– Черт побери, Кэл! – В больших карих глазах Чипа появилось выражение обиды. – Что с тобой? Мало спал?
– Совсем не спал. Мне не давало уснуть кое‑что, связанное с Морганой Райдер, живущей на расстоянии всего полумили.
Он удивленно заморгал.
– Что ты имеешь в виду?
Я вздохнул и уселся в кресло для посетителей. По дороге сюда я придумывал эту драматическую фразу, а теперь Чип уставился на меня с таким видом, словно я говорю на средневековом голландском.
– Ладно, Чип. Слушай внимательно. Я нашел Моргану Райдер, свою предшественницу, которую вы так безуспешно разыскивали до сих пор. Через телефонный справочник!
– Ух ты! Ну не смотри на меня так.
– Нет, Чип, я буду смотреть на тебя так. Это архив, не так ли? И у вас тут есть телефонный справочник, верно?
– Конечно, но…
– Вы пудрили мне мозги, да?
Он вскинул руки.
– Никто не пудрил тебе мозги, Кэл, – Он наклонился вперед и немного понизил голос‑ По крайней мере, никто из архива. За это я ручаюсь.
Следующее саркастическое замечание застряло у меня в горле. Прошло какое‑то время, прежде чем я врубился.
– Что ты имеешь в виду, говоря «никто из архива»?
Он оглянулся через плечо.
– Никто из архива не пудрил тебе мозги.
Над головой заскрипел вентилятор.
– Кто? – прошептал я.
Чип сделал глубокий вдох и жестом показал, чтобы я придвинулся еще ближе.
– Все, что я могу тебе сказать, – дело забрали у нас наверх.
– Наверх, это уж точно.
– Передали на более высокий уровень. После того как ты выяснил ее фамилию, нам велели отслеживать трех других пропавших людей, но Моргану Райдер оставить в покое. Сказали, тут требуется особый подход.
Меня пробрала дрожь.
– Из офиса Мэра?
Чип не ответил ничего, но этим сказал мне все.
– М‑м‑м… Такое часто случается?
Чип не слишком убедительно пожал плечами.
– Ну… – Он пожевал нижнюю губу. – На самом деле никогда не случается. В особенности подобным способом.
– Каким способом?
Он наклонился совсем близко, и сквозь скрип вентилятора его шепот стал едва слышен.
– Таким способом, при котором никто ничего не говорит об этом тебе, Кэл. Видишь ли, предполагается, что мы копируем любую информацию, которую офис Мэра находит, и передаем тебе. Однако не предполагается, будто мы понимаем, что нас отстранили от этого дела. И не предполагается, что я могу сообщить тебе об этом сейчас, на случай если ты еще не врубился.
– Ох!
Я тяжело откинулся в кресле, мой праведный гнев таял на глазах, словно пена. Орать на Чипа – одно, но набрасываться на Ночного Мэра… этого я как‑то не мог себе представить. Четырехсотлетние вампиры производили на меня сильное впечатление. Значит, заговор. Но Ночной Мэр? Глава всего, большая «шишка». Против кого он мог затеять заговор? Против нас? Против всего Ночного Дозора? Против человечества?
Я снова перегнулся через стол.
– Послушай, Чип. Раз не предполагается, что ты можешь рассказать мне об этом, наверное, имеет смысл притвориться, будто ничего не было, а?
Чип не отвечал, просто кивнул на самый большой из множества плакатов, висевших у него на доске объявлений, – даже больше, чем грозное объявление «У НАС РУЧЕК НЕТ»,   – и я понял, что секрет останется между нами. Большими прописными буквами там значилось:

КОГДА СОМНЕВАЕШЬСЯ, ПРИКРЫВАЙ СВОЮ ЗАДНИЦУ.  

Потом я отправился повидаться с доктором Крысой.
Если я кому и мог доверять в Дозоре, то это ей. В отличие от Шринк и Мэра, она не носитель, не живет уже на протяжении нескольких столетий и не даст за старые семьи задницу даже самой завалящей крысы. Она ученый и предана только истине.
Тем не менее на этот раз я решил действовать осторожнее, чем с Чипом.
– Доброе утро, доктор Крыса.
– Доброе, доброе, Малыш! – Она улыбнулась. – Как раз тебя‑то я и хочу видеть.
– Правда? – Я тоже нацепил на лицо улыбку. – С чего бы?
Она откинулась в кресле.
– Эти инферны, которых ты нашел вчера… тебе известно, что они могут разговаривать?
Я вскинул брови.
– А как же. Патриция Мур разговаривала со мной.
– В жизни не видела ничего подобного.
– А Сара? Она тоже разговаривала со мной.
Доктор Крыса покачала головой.
– Нет, Кэл, это другое. В смысле, многие инферны, получив снотворное, на несколько мгновений обретают здравый ум. Однако пойманная вчера парочка разговаривает между собой, что просто сбивает с толку.
Я тяжело плюхнулся в кресло.
– Но они ведь муж и жена. Как же в таком случае проклятие? Разве они не должны начинать вопить при одной мысли друг о друге?
– Так должно быть, и тем не менее, помещенные в разные камеры, они перекрикивались между собой. По‑видимому, они чувствуют себя прекрасно, пока не видят друг друга.
– Может, действие лекарств?
Доктор поджала губы.
– После всего одной ночи? Невозможно. И, насколько я понимаю, они разговаривали уже не в первый раз. Думаю, там, в туннеле, они жили вместе – распределяли между собой охотничьи обязанности, беседовали в темноте. Потрясающая вещь. Они практически… – Она не смогла закончить предложение.
– Нормальны?
– Да. Почти.
– М‑м‑м, за исключением того, что в туннеле явные следы каннибализма.
Доктор Крыса снова покачала головой.
– Мы не нашли там никаких человеческих останков, Кэл. Они ели голубей. Если уж на то пошло, и черепа в логовище Сары имеют возраст больше полугода. Вот почему потребовалось столько времени, чтобы найти ее, – она перестала охотиться на людей и начала есть крыс.
– Да уж. Ее бывший бой‑френд живехонек и сидит сейчас перед вами.
Она бросила на меня взгляд, выражающий «не будь тряпкой».
– Ну, есть крыс гораздо лучше, чем людей. Думаю, твой штамм… другой.
– А что насчет: «Как мило, что придется съесть его»?
Доктор Крыса развела руками.
– Ну, может, начальные симптомы этого штамма такие же скверные, как у обычных инфернов.
Но в конечном счете паразит успокаивается. Похоже, он не превращает людей в безумных монстров. По крайней мере, не навсегда.
Я кивнул. Эта теория вполне согласовывалась с тем, что я видел вчера в доме Морганы.
– Знаешь, не исключено, что породили его мы, – продолжала доктор Крыса.
– А? Кто «мы»?
– Ночной Дозор. Безумным инфернам вообще трудно выжить в современном городе, а тут еще мы охотимся на них. Может, это адаптация к Ночному Дозору. Может, ты – часть целого нового вида, Кэл, с более низким уровнем оптимальной вирулентности. Инферны, но менее безумные и менее склонные к насилию. Заражение обычно происходит половым путем. Так легче выжить в городе.
– Значит, на самом деле невосприимчивы больше чем один на сотню людей?
– Определенно. – Доктор Крыса медленно кивнула. – Это имеет смысл. Вот только как быть с культом котов? – Заметив, как изменилось выражение моего лица, она нахмурилась. – Что такое, Кэл?
– Ничего, все в порядке. Вы сказали «с культом котов»?
– Да. – Доктор Крыса улыбнулась и закатила глаза. – Эти двое, которых ты вчера поймал, только и говорили, что о коте‑инферне. Котик в порядке? Нельзя ли нам увидеть его? Его хорошо кормят? – Она засмеялась. – Что‑то вроде проклятия наоборот; может, раньше они терпеть не могли котов и поэтому теперь любят их… Не знаю. Странная мутация, правда?
– Мутация? Мутация в форме культа котов? И приходится на то же самое время, что и мутация заражения через котов? – Я застонал. – Что‑то слишком много совпадений, вам не кажется, доктор?
– И тем не менее перед нами по‑прежнему всего лишь совпадение, Кэл.
– Но почему вы так уверены в этом?
– Потому что твой кот‑инферн не способен к распространению паразита. – Она встала и направилась к дальней стене, около которой громоздилась груда клеток с самыми разными котами. Их объединяло то, что все они имели вид запущенных, бездомных, долгое время скитавшихся по улицам. – Видишь этих ребяток? Со вчерашнего дня я пытаюсь добиться передачи инфекции от кота‑инферна к одному из них, и… ничего. Даже если они облизывают друг друга и едят из одной миски. Ноль. Все равно что заставлять двух комаров заразить друг друга малярией – безнадежно.
– А если инфекция передается через крыс? Она покачала головой.
– Это я тоже проверила. Все перепробовала – укусы, прием внутрь, даже переливание крови, но паразит не перешел ни на одну крысу и уж тем более от крысы к коту. Наш кот‑инферн – эволюционный тупик.
Пришлось прикусить губу, чтобы не начать спорить. Этот кот‑инферн – не тупик, мне было известно о дюжине других. Но как объяснить все доктору Крысе, не рассказав о том, что я видел прошлой ночью? А расскажи я ей о доме Райдеров, не обойтись без упоминания о Моргане и Анжеле, о способе, каким я нашел их, а это означало бы поднять вопрос о том, что Чип сообщил мне об офисе Мэра…
Внезапно мысли перестали метаться, и остановило их не что иное, как запах логовища доктора Крысы – запах, который подозрительным образом отсутствовал прошлой ночью: крысы. В доме Райдеров было так чисто – ни груд мусора, ни зловония гниющих отбросов и, соответственно, никаких признаков крысиной «семьи».
– А что, если крысы тут вообще ни при чем? – спросил я.
Она фыркнула.
– Ты ведь сам обнаружил огромную «семью» внизу, в туннеле, Кэл.
– Нет, я не это имею в виду. Те крысы, конечно, носители и представляют собой рассадник болезни. Но что, если не они инфицировали кота‑инферна?
– Я ведь уже говорила тебе – инфекция не передается от кота к коту. Откуда же ей взяться?
– От людей.
Она хмуро уставилась на меня.
– Что, если этот штамм похож на малярию? – продолжал я. – Просто роль комаров играют коты? Если паразит перескакивает с котов на людей и обратно?
Доктор Крыса улыбнулась.
– Интересная теория, Малыш, однако существует одна проблема.
Она подошла к клетке, где, спокойно наблюдая за нами, лежал кот‑инферн, и сунула палец между прутьями.
– М‑м‑м… доктор Крыса, я на вашем месте поостерегся бы…
Она усмехнулась – кот обнюхивал ее палец, его усы подрагивали.
– Этот кот не склонен к насилию. Он не кусается.
Моя рука непроизвольно метнулась к щеке.
– Забыли, что он сделал с моим лицом?
Доктор Крыса фыркнула.
– Любой кот нападает, если вывести его из себя. И, как бы то ни было, это царапина, не укус.
Она сквозь прутья клетки почесала коту лоб. Он блаженно закрыл глаза и замурлыкал.
– И все же коты играют важную роль! – воскликнул я. – Я в этом уверен!
Она повернулась ко мне.
– Коты? Во множественном числе?
– Ох! Ну, потенциально во множественном.
Доктор Крыса прищурилась.
– Кэл, ты не обо всем рассказал мне?
Я не рассказал ей о множестве вещей. Однако именно в этот момент в сознании мелькнула ужасная мысль…
– Подождите. Предположим, штамм передается от котов к людям и обратно без укусов. Как это могло бы происходить?
Подозрительное выражение на лице доктора Крысы сохранилось, но она мне ответила.
– Ну, это может происходить разными способами. Помнишь токсоплазму?
– Как можно забыть токсоплазму? Она всегда у меня в голове.
– У меня тоже. Споры токсоплазмы переносятся по воздуху. Коты оставляют их в своем туалете, а потом они поднимаются и попадают нам в нос. Однако это срабатывает только от кота к человеку, не наоборот. Для двухстороннего переноса необходимо, чтобы человек и кот дышали друг на друга на очень близком расстоянии…
Я вспомнил кое‑что, сказанное доктором Крысой прежде, и живот у меня свело.
– Вы имеете в виду, когда кот ворует человеческое дыхание?
Она улыбнулась.
– Как в старых легендах, где коты предстают этакими демонами? Ну да. Такое возможно. – Она снова нахмурилась. – И знаешь, эти старые истории берут начало примерно со времен чумы.
– Да. Чумы.
Глаза доктора Крысы стали как блюдца – наверное, мое лицо приобрело странную окраску.
– Что такого я сказала, Кэл?
Я не отвечал.
Одно совсем мелкое, но ужасное воспоминание всплыло в сознании, кое‑что, сказанное Ласи вчера.
– Да, – пробормотал я, – ничего не скажешь, приятно.
– Что «ничего не скажешь, приятно»?
– Мне нужно идти.
– Что случилось, Кэл?
– Ничего. – Я встал, нетвердо держась на ногах. – Просто мне нужно домой.
Она вскинула брови.
– Плохо себя чувствуешь?
– Нет, я в порядке. Вот только этот разговор напомнил мне, что… ну, мой кот нездоров.
– А‑а. Надеюсь, ничего серьезного.
Я чувствовал легкое головокружение оттого, что слишком быстро встал.
Во рту пересохло. Хотя… Может, все, о чем мне подумалось, и неправда.
– Скорее всего, не слишком серьезно. Вы же знаете, как это бывает с котами.
Поездка в Бруклин на такси оказалась самым неприятным в моей жизни способом истратить двадцать долларов. Мы мчались по Уильямсбергскому мосту, и, глядя в окно, я спрашивал себя, не сошел ли с ума. Неужели возможно, чтобы Корнелиус заразился от меня?
Старый кот никогда не кусал меня, а в последний год даже не царапал.
«Передается по воздуху», – сказала доктор Крыса.
Это, скорее всего, чушь. Заболевания, которые передаются через телесные жидкости, не могут внезапно начать передаваться по воздуху, иначе все мы умирали бы от болезни Эбола, и заболевали бы бешенством, просто прогулявшись в лесу, и все были бы носителями ВИЧ…
Конечно, заболевания меняются. Эволюция никогда не дремлет. Однако мой штамм не мог быть совсем новеньким, с иголочки, – для этого он достиг слишком высокой стадии развития. Он инфицировал котов, превращал человеческие жертвы в поклоняющихся котам носителей, делал их более разумными и хитрыми инфернами. Адаптация во всей своей полноте.
И эти древние легенды о котах, ворующих дыхание… истории семисотлетней давности. Если штамм существует уже на протяжении семисот лет, где же он прятался? Потом я вспомнил бледных крыс, похороненных глубоко под поверхностью земли – до тех пор, пока из‑за прокладки туннеля подземки они не получили доступ наверх. Возможно ли, чтобы они существовали во тьме на протяжении столетий, сохраняя в неприкосновенности древний штамм? А эта тварь, мерзкий запах которой я там ощущал, хотя так ее и не увидел? Какое отношение к тому подземному созданию имеет затаившийся во мраке штамм паразита?
Поездка продолжалась целую вечность, мои потные ладони оставляли следы на виниловых сиденьях, солнечный свет вспыхивал в промежутках между опорами моста, счетчик такси тикал, словно бомба замедленного действия, воспоминание, которое обрушилось на меня в офисе доктора Крысы, снова и снова прокручивалось в голове. Голос Ласи, говорящий: «Конечно, здесь нет моих вещей, и тащиться приходится из Бруклина, и на мне всю ночь лежал толстозадый кот. Но в остальном это, типа… приятно».
– Да. Ничего не скажешь, приятно, – снова прошептал я.
По дороге домой я купил в долларовом магазине фонарик.
– Эй, кис‑кис! – позвал я, едва открыв дверь. – Время ням‑ням.
Сначала я не услышал ничего и подумал, а вдруг Корнелиус каким‑то образом вычислил, что я знаю его секрет, и сбежал от меня в широкий мир. Однако потом он вышел из ванной. Я включил фонарик и посветил прямо ему в глаза…
Они вспыхнули кроваво‑красным. Он замигал и вздернул голову.
Я рухнул на пол, выронив фонарик. Кроме всех моих подружек я заразил еще и собственного кота. Как сильно он болен?
– Ох, Корни… Он замяукал.
Ведь целый год прошел, как я до сих пор не разглядел его глаз? Конечно, с моим ночным видением я почти никогда не включал света. Корнелиус подошел, положил голову мне на колени и негромко мяукнул. Я погладил его, и он довольно замурлыкал.
– И давно? – вслух спросил я.
Скорее всего, большую часть последнего года. Корнелиус всегда спал со мной на футоне. И не сосчитать, сколько раз, проснувшись, я обнаруживал его у себя на груди, обдающим меня запахом кошачьего корма. Может, он заразился еще до того, как я обнаружил изменения в самом себе. Может, и Сара заразилась через него. Она всегда жаловалась по утрам, что его вес давит ей на мочевой пузырь. Может, секс тут вообще ни при чем. Может, она его инферн, не мой. Может, Ласи уже… Я встал и покормил Корнелиуса, действуя на автопилоте и безуспешно сражаясь с паникой. В конце концов, Ласи провела здесь всего одну ночь. И даже если она уже заразилась, ее положение лучше, чем в случае с Сарой. Ранняя диагностика, что ни говори. Нужно просто как можно быстрее начать лечить ее.
Конечно, начать лечить означает, что мне придется пойти в Ночной Дозор и признать, что я ответствен за Инцидент Раскрытия Тайны. И рассказать обо всем, что я видел в Бруклине и что пытались скрыть в офисе Мэра. И доверить им жизнь Ласи – теперь, когда я не доверил бы им даже пользоваться телефонным справочником. Только тут до меня начало доходить, в какой степени все готово пойти прахом. Ночной Дозор коррумпирован, паразит передается по воздуху, этому успешно способствует Моргана Райдер – новая Тифозная Мэри. Ну и в виде бесплатного приложения кошки‑фамильяры.
Даже если Ласи еще не инфицирована, я просто обязан предостеречь ее. Не важно, в какой мере сейчас не склонны к насилию Патриция и Джозеф Мур. Кто‑то ведь съел парня из 701‑й квартиры и использовал его внутренности для своих граффити.
Мне припомнились компьютерные имитационные модели, которые доктор Крыса показывала нам во время занятий по теме «Охота на инфернов», демонстрируя, как мы помогаем спасать мир. На пути к развитию до уровня эпидемии все заболевания достигают того, что называется критической массой, – точки, на которой хаос начинает питать сам себя. Бродящие по улицам инферны, боящиеся выходить на работу мусорщики, громоздящиеся все выше груды мусора, беспрерывно размножающиеся и кусающие всех подряд крысы, порождающие новых инфернов. Вдобавок этот штамм будет склонять нервничающих людей обзаводиться кошками, которые, предположительно, должны спасать их от крыс, а кошки начнут порождать новых инфернов…
Ну, думаю, картина ясна. На протяжении ближайших дней и недель заложенная Морганой и Анжелой бомба замедленного действия породит кратковременные взрывы каннибализма. Нью‑Йорк обещает стать отвратительным, опасным городом.
Я сделал глубокий вдох. Задумываться обо всем этом сейчас некогда. Первое, что нужно сделать, это найти Ласи и проверить ее на предмет начальных признаков заражения. Я взял со стола бумажку с номером ее сотового телефона и набрал его. Она ответила после первого же гудка.
– Ласи слушает.
Я сглотнул.
– Привет. Это я, Кэл.
– Ох! Привет, Кэл. – Голос у нее звучал вяло. – Быстро, однако.
– М‑м‑м… В каком смысле быстро?
– Что, интересно, ты подумал? Ты мне быстро позвонил, тупица.
– А, правда. Ну, обстоятельства вынуждают.
– Действительно? – В ее голосе послышался отголосок интереса.
– Да… Кое‑что происходит.
– И что, парень?
– Ну…
«Ты заражена ужасным заболеванием. Вскоре ты можешь начать есть своих соседей. Но не беспокойся, со временем перейдешь на голубей или, может быть, крыс».
– Это… м‑м‑м… не телефонный разговор.
Она охнула.
– Ты все еще в режиме «совершенно секретно»? Принцип необходимого знания?
– Да. Но речь о том, что тебе действительно необходимо знать.
Последовала долгая пауза, потом вздох.
– Ладно. Я надеялась, что ты позвонишь. В смысле, может, я слишком уж напустилась на тебя вчера. Но я ужасно разозлилась, когда узнала… как все оборачивается.
– Понятно.
Весьма вероятно, что совсем скоро она разозлится гораздо сильнее.
– Ну, так где и когда? – спросила Ласи.
– Прямо сейчас. Правда, я в Бруклине. Через двадцать минут?
– Ладно. Все равно я голодная. Как насчет того бистро, где мы с тобой уже обедали? Где это?
– У Боба? На углу Бродвея и Одиннадцатой. Сразу увидишь. И спасибо.
– За что?
– За то, что не бросила трубку.
Пауза.
– До встречи.
Мы попрощались и разъединились.
«Голос у Ласи звучит совершенно нормально», – подумал я с надеждой в сердце.
Может, за одну ночь кот‑инферн не может никого заразить. Или я просто хватаюсь за соломинку. Если Ласи заразилась позапрошлой ночью, единственный симптом, который уже может у нее проявиться, это легкое усиление способности ночного видения.
Я направился к двери.
– Мяу! – возмутился Корнелиус, лежащий у меня на пути.
– Прости, Корни. Никак не могу остаться. Он замяукал снова, на этот раз громче.
Я осторожно отодвинул его ногой.
– Что ты, в самом деле? Мне нужно идти. Продолжая мяукать или, скорее, выть, он обогнул мою ногу и снова метнулся к двери.
– Тоже хочешь со мной? Тебе нельзя.
Я поднял кота, рассчитывая выйти за дверь и потом бросить его обратно. Он начал выдираться.
– В чем проблема, дружище? – Я открыл дверь.
Там, ухмыляясь от уха до уха, стояли Моргана и Анжела.
– Как вы нашли меня? – в конце концов ухитрился спросить я.
– Я не забываю имена людей, с которыми сплю, Кэл Томпсон, – ответила Моргана.
– А‑а…
– И я сразу узнала тебя, когда ты в подвале моего прежнего дома начал совать нос куда не следует, весь из себя такой смелый и отчаянный. – Моргана рассмеялась и посмотрела на Анжелу. – Вот он какой, Кэл из Техаса.
– Да, ты уже говорила, – сказала Анжела.
– И смотри‑ка, у него есть котик! – Она пощекотала Корнелиуса под подбородком. – Интересно, он умный?
– Да, – ответил я и бросил Корнелиуса ей в лицо.
Вслед за вопящим комком шерсти я проскочил в дверь, на ходу вытаскивая из кармана инжектор со снотворным. Защищаясь, Анжела вскинула руки, инжектор зашипел, и игла вонзилась ей в предплечье.
– Ах ты, техасский уродец! – закричала она и повалилась на пол.
Не обращая внимания на Моргану, отдирающую от себя кота, я ринулся по лестнице. И на полдороге вниз услышал ее голос, гулким эхом отозвавшийся в лестничном пролете:
– Остановись, Кэл! Ты нарываешься на неприятности!
Я продолжал мчаться, перескакивая лестничные пролеты одним прыжком, от которого сотрясались кости.
– Ты ведь знаешь, твой Ночной Дозор тебе теперь не поможет! – закричала она, и я услышал позади ее топот.
Это мне уже стало ясно и без нее. Я больше не доверял Ночному Дозору. Однако девушке, которая заразила меня, я тоже не склонен доверять.
Начиная с этого момента я мог рассчитывать только на себя. Перескочив последние пролеты, я промчался через вестибюль и выбежал на улицу, надеясь, что каким‑то чудесным образом там меня ждет такси. Естественно, никаких такси в поле зрения не обнаружилось. Зато обнаружились коты.
Несколько дюжин их, возможно, сотня сидели на почтовых ящиках, мешках с мусором, крылечках на противоположной стороне улицы, и все следили за мной с одним и тем же выражением умеренного удивления.
Колени у меня ослабели, голова пошла кругом, и я едва не грохнулся на бетон. Однако позади, совсем рядом, была Моргана. Я стянул с себя пояс, подсунул под изогнутые ручки двери и затянул его, а потом, борясь со слабостью, сделал несколько глубоких вдохов. Коты вокруг не шевелились. Может, доктор Крыса права – они не склонны к насилию.
Спустя несколько мгновений по ту сторону застекленной двери показалась Моргана, схватилась за внутренние ручки и потянула дверь на себя. На то, чтобы разорвать кожаный пояс, у нее уйдет всего несколько мгновений, или ее выпустит случайный прохожий.
Пошатываясь, я зашагал прочь от двери.
– Кэл! – закричала она приглушенным стеклом голосом. – Постой!
Не обращая внимания на ее вопли, я покачал головой и пошел дальше по улице.
– Кэл! – еще тише прозвучало сзади.
Коты безмятежно наблюдали за происходящим и, судя по всему, не испытывали никакого беспокойства. Тем не менее их настойчивые взгляды удерживали меня от того, чтобы броситься бежать. Была в их глазах какая‑то скрытая угроза, наводившая на мысль, что, стоит мне нарушить уличное спокойствие, они превратятся в злобную орду и набросятся на меня. Поэтому я медленно шел, ощущая на себе взгляды их глаз, отблескивающих красным. Через два квартала я добрался до Флэтбуш‑авеню – обычная оживленная улица, и, главное, никаких котов. Я вскинул дрожащую руку, поймал такси и поехал на Манхэттен.
Где‑ то посреди моста зазвонил мой телефон. Это оказалась Шринк.
– Малыш, нам нужно поговорить.
– Не называйте меня Малышом!
На другом конце возникла долгая пауза, очевидно, эти слова удивили Шринк не меньше, чем меня самого.
– Если… не возражаете, – запинаясь, добавил я.
– Конечно… Кэл. Я нахмурился.
– Постойте‑ка. Вы вроде бы не пользуетесь телефонами.
– Вообще‑то нет, но мир меняется, Кэл. И приходится приспосабливаться.
Мне захотелось напомнить ей, что телефоны существуют с 1881 года – было время приспособиться, – но потом до меня дошел смысл ее слов.
– Мир меняется? – хрипло повторил я.
– А ты не заметил?
– М‑м‑м… Я бы выразился иначе. Вокруг происходит нечто странное, и у меня возникло чувство, будто никто не считает нужным держать меня в курсе.
– Ну, возможно, ты прав. И мы обошлись с тобой несправедливо.
Начался спуск с моста к Чайна‑тауну, машина поехала медленнее. На несколько мгновений в телефоне послышался треск, и разговор прервался. Впереди, как обычно по рабочим дням, пространство было запружено пешеходами, все на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Превосходный потенциальный рассадник инфекции и внезапного, вырвавшегося из‑под контроля насилия.
Когда треск стих, я сказал:
– И вы собираетесь рассказать мне, что происходит?
– Конечно. Я, кстати, всегда хотела, чтобы ты понимал, что происходит. Я всегда доверяла тебе, Кэл. Но, видишь ли, ты такой молодой по сравнению с нами, остальными.
– С остальными из Ночного Дозора?
– Я имею в виду не Дозор, Кэл, а носителей, со всеми этими столетиями у нас за спиной. И тех, кто принадлежит к старинным родам. Кое‑кто полагает, что ты неспособен понять, как именно происходят изменения. – Она вздохнула. – Боюсь, мы обращались с тобой в большой степени как с человеком.
– М‑м‑м, я им и был, когда проверялся в последний раз.
Шринк рассмеялась.
– Нет, Кэл, ты один из нас.
Я застонал, меньше всего мне сейчас хотелось ввязываться в туманный семантический спор.
– А вы не можете просто объяснить мне, что происходит?
– Пусть она объяснит.
– Кто это «она»?
– Просто езжай, куда едешь. Не беспокойся, она будет там.
Щелк. Шринк отключилась.
Каким образом Шринк узнала, куда я еду? Не прослушивает же офис Мэра мой телефон? Чушь какая‑то. Для них это слишком высокотехнологичный способ действий. Потом я вспомнил, как Корнелиус сидел у двери и выл. Он чувствовал запах Морганы, а это означает, что Моргана, возможно, слышала мой разговор с Ласи. Я проиграл его в уме… Заведение Боба на углу Бродвея и 11‑й, вот что я сказал. Она будет ждать? Но кто эта «она»?
Я набрал на телефоне номер Ласи, однако ответа не было. «Вне зоны обслуживания», – сообщил записанный голос. Мы подъезжали к Хьюстону, автомобили вокруг ползли черепашьим шагом. Я расплатился, выскочил и побежал на угол Бродвея и 11‑й, пытаясь расшифровать смысл звонка Шринк. Шринк знает, что я знаю. Первой мыслью было, что Чип нарушил обещание и доложил о происшествии в офис Мэра, но потом в сознании зазвучали сказанные у двери слова Морганы: «Я не забываю имена людей, с которыми сплю, Кэл Томпсон».
Моргана знала, что я забыл ее фамилию, – факт, за который меня не раз бранила Шринк. Но откуда Моргана могла узнать это? Только если кто‑то рассказал ей. Они все заодно – Моргана Райдер, Шринк, Ночной Мэр, другие носители, старые семьи Нью‑Йорка, – и все знают что‑то особенное о моем штамме паразита. Они с самого начала держали меня в неведении. И если бы не детективные способности Ласи, я по‑прежнему оставался бы в неведении.
«Ласи…» – подумал я и прибавил скорость.
У входа меня встретила Ребекка.
– Привет, Кэл! Никак снова проголодался?
– Да. Встречаюсь тут кое с кем.
– Я заметила. – Ребекка подмигнула мне. – Никогда не забываю лиц. Она вон там.
Я кивнул и направился к угловому столику в задней части зала, все еще тяжело дыша, испытывая головокружение и пытаясь собрать воедино разбежавшиеся мысли, которые предстояло выложить Ласи. Я настолько ушел в собственные мысли, что, лишь рухнув в кресло, осознал – сидящая напротив девушка… Сара.

20
ПАРАЗИТ МОЕГО ПАРАЗИТА – МОЙ ДРУГ

Вот вам история о том, как осы‑паразиты спасли двадцать миллионов жизней. Но сначала нужно рассказать о мучных червях. Это насекомые, столь же противные, как и их название. Мучные черви микроскопичны – скопление из тысячи особей выглядит как крошечное белое пятнышко. Однако одно такое пятнышко способно опустошать целые континенты. Вот как это происходит.
Средний мучной червь имеет восемьсот детишек, и почти все они самки. Каждая такая самочка приносит еще восемьсот отпрысков. Посчитайте: один мучной червь может породить пятьсот миллионов прапрадетишек. И на самом деле они не совсем черви; молоденькие особи могут летать, переносимые ветром с растения на растение, и разносить таким образом инфекцию.
Тридцать лет назад мучной червь бушевал в Африке, напав на основную культуру под названием маниока и чуть ни уморив голодом двадцать миллионов человек. Это слишком большие людские потери от микроскопического паразита. По счастью, мучные черви маниоки имеют собственного паразита, а именно особый вид ос из Южной Америки.
Об осах‑ паразитах можно сказать одно: они отвратительны. Вместо жала они убивают штукой под названием яйцеклад и вместо яда впрыскивают яйца. И поверьте, такие яйца гораздо хуже яда. В случае с ядом вы по крайней мере умрете быстро.
Теперь о том, что осиные яйца делают со своим незадачливым «хозяином»: вылупившись, некоторые превращаются в «солдат» с большими зубами и крючковатым хвостом. Они странствуют по кровеносной системе жертвы, высасывая внутренности из детей, оставленных другими осами. (Осы‑паразиты очень ревностно отстаивают свою территорию.) Из других яиц вылупляются личинки, в основном представляющие собой большой вздутый живот со ртом. Защищаемые братишками‑«солдатами», они жадно пожирают своего «хозяина» изнутри, высасывая из него все соки и превращаясь в собственно ос. Достигнув возраста, позволяющего отрастить крылья, личинки прогрызают себе путь в большой мир и улетают, чтобы отложить новые яйца. «Солдаты» никуда не улетают, оставаясь с истощенным, умирающим «хозяином»; их обязанность по отношению к братьям и сестрам выполнена. (Разве это не прекрасно?)
Так что же произошло в Африке? Коротко говоря: маниока была спасена. Как только на свободу выпустили тот вид ос, который требовалось, мучным червям пришел конец. Они распространяются со скоростью ветра, но куда бы они ни направились, осы следуют за ними. В конце концов, осы тоже могут летать, и они просто телепаты какие‑то, когда дело доходит до поисков мучных червей. Если на огромном поле инфицировано одно‑единственное растение, осы найдут мучных червей и вспрыснут им свои яйца. Никто по‑настоящему не знает, как осы отслеживают микроскопических мучных червей, но на этот счет у некоторых ученых есть любопытная теория: инфицированное растение просит о помощи. Так оно и есть: когда на маниоку нападают мучные черви, она начинает посылать сигнал всем осам, находящимся в данной местности. Испускает неизвестные нам химические вещества – словно ослепительный световой сигнал – и притягивает к себе ос, взывая: «Помогите мне! Помогите мне!»
Конечно, это сообщение можно расшифровать и по‑другому: «Мучные черви! Восхитительные, с пылу с жару! Придите и возьмите их!»
Можно сказать, маниока и осы‑паразиты заключили эволюционную сделку: «Я сообщу тебе, если буду заражена мучными червями, а ты придешь и отложишь в них свои смертоносные яйца».
Это поистине высокие отношения, потому что паразит твоего паразита – твой друг.

21
«БЫВШАЯ»

– Привет, дорогой, – сказала Сара. – Отлично выглядишь.
Парализованный ее видом, я молчал. Сара полностью преобразилась по сравнению с тем, как она выглядела, когда транспортировочная бригада собиралась ее увезти. Волосы чистые, ногти розовые, аккуратно постриженные, и, главное, ни следа безумия в глазах. Когда ее знакомый запах пробился ко мне сквозь ароматы масла и яичницы, наполнявшие бистро Боба, он как бы вернул меня назад во времени.
На запястье у нее красовался черный кожаный браслет – явная отсылка к «Возвращению‑68» Элвиса. Очень подходяще.
Ребекка поставила передо мной чашку кофе и тем самым разрушила чары.
– Я узнала тебя, – сказала она Саре. – Ты тут давненько не была.
– Находилась за пределами города. Главным образом в Хобокене, потом несколько дней в Монтане, ну и еще кое‑где, – ответила Сара, качая головой. Но теперь вернулась насовсем.
– Ну и прекрасно. Кэл, похоже, скучал без тебя. – Ребекка похлопала меня по плечу и засмеялась при виде озадаченного выражения моего лица.
– Как обычно, Кэл?
Я кивнул и вновь обрел голос, только когда Ребекка отошла.
– Ты тоже прекрасно выглядишь, Сара.
– Немного растолстела, по правде говоря. Она откусила приличный кусок гамбургера.
– Тебе идет. Выглядишь более…
– Человечной? – усмехнулась Сара.
– Да, пожалуй. – Я силился подобрать более подходящее слово, и тут в глубине сознания зазвучал сигнал тревоги. – Где Ласи?
– Ласи? Что за имя такое?
– Имя как имя. Где она? Надеюсь, вы, ребята, не…
Я оглянулся в поисках помощников Шринк, принюхиваясь к воздуху на предмет обнаружения других хищников. Ничего, кроме обычных для заведения Боба запахов: картошка, мясо и грибы, все вместе поджаривается на гриле; да еще Сара, от которой пахло «семьей».
Она мотнула головой.
– Послушай, Кэл, я понятия не имею, с кем ты здесь встречаешься. Просто десять минут назад мне позвонила доктор Проликс, велела идти сюда и поговорить с тобой. Ей кажется, ты скорее прислушаешься к человеку своего возраста. Еще она думает, что, может, тебе не повредит встряска.
– Ну это, без сомнения, вам удалось.
– Ей кажется, это будет полезно – если ты увидишь, как хорошо идут мои дела.
– Да. Ты выглядишь… такой нормальной.
– Я и есть нормальная. Очень приятное ощущение.
Я покачал головой, пытаясь сквозь путаницу всплывающих в сознании воспоминаний сообразить, как лучше поступить. Вот‑вот должна была появиться Ласи. Может, имеет смысл сбежать и попытаться перехватить ее? Если Ласи в присутствии Сары брякнет что‑нибудь не то, Дозор может догадаться, что она слишком много знает.
Я посмотрел в окно, в поисках Ласи обшаривая взглядом улицу, запруженную спешащими людьми. Однако мой взгляд быстро вернулся к сидящей напротив девушке – Саре, живой, благополучной и вполне человечной.
Нет, пока я сбежать не мог, сначала нужно разобраться.
– Что произошло?
Сара задумчиво прожевала кусок гамбургера и проглотила его.
– Ну, сначала один придурок наградил меня болезнью.
– Ох! – Я отхлебнул кофе и нахмурился, ощутив вкус горечи. – Не успел попросить у тебя прощения. Видишь ли, я не знал…
– Ну да, да. По‑моему, так мы оба хороши. Безопасный секс, ля‑ля‑ля. – Сара вздохнула. – Потом со мной случилась… небольшая авария. Ну, ты видел, как это происходило.
– Да, пока ты не исчезла.
Глядя в окно, Сара сделала глубокий вдох.
– То, чего ты не видел, и для меня тоже как в тумане. Как долгий кошмар, сон, в котором я постоянно испытывала голод. – Она содрогнулась. – И ела, ела… А потом снова появился ты и спас меня. – Она устало улыбнулась и откусила очередной кусок.
– Спас тебя? – Такой подход никогда не приходил мне в голову. – Это меньшее, что я мог сделать. Но, Сара, как ты стала нормальной? Так быстро?
– Хороший вопрос, и он кое о чем мне напомнил. – Она достала пузырек с таблетками, вытряхнула две на ладонь и проглотила. – По две во время каждой еды.
Я удивленно уставился на нее.
– Значит, существует лекарство?
– Конечно. Мне вправили мозги примерно через шесть часов после того, как я оказалась в Монтане.
– Когда это произошло? Я имею в виду лекарство.
– По крайней мере, семьсот лет назад.
Снова выплыли эти семьсот лет.
– Чума? Это не имеет никакого смысла, Сара.
– Имеет, Кэл. Послушай, я здесь для того, чтобы рассказать тебе все. Доктор велела.
Она вгрызлась в свой гамбургер, торопясь поскорее прикончить его.
– Какой доктор? Проликс?
– Ага, Шринк. Она рассказала мне о том, что надвигается. – Сара перевела взгляд на толпу на тротуаре, а потом на свой гамбургер с оттенком мгновенно вспыхнувшего подозрения. – По их мнению, мне можно есть такие вещи, учитывая, чем я питалась в последнее время. Поэтому и послали меня. – Она откусила еще кусок. – Знаешь, у них нет времени возиться со мной, да и с тобой тоже. Время взглянуть в лицо фактам, Кэл.
Внезапно на меня навалилось нечто вроде клаустрофобии; я почти физически ощущал давление густого запаха множества сидящих за соседними столиками людей и прохожих на улице.
– Болезнь вышла из‑под контроля? И мы вот‑вот проснемся в одном из этих фильмов насчет зомби и апокалипсиса? Паразит начнет распространяться с такой скоростью, что его не остановить?
– Нет, Кэл. Не глупи. Болезнь под контролем, все путем. Просто сейчас паразит демонстрирует свое истинное лицо.
– Что он делает?
– Управляет, заставляет вещи происходить. Таким способом, каким и предполагалось. Ночной Дозор всегда просто поддерживал систему, подавляя мутации и дожидаясь, пока старый штамм вернется.
Я покачал головой.
– Не понимаю.
Сара подняла в одной руке вилку, в другой нож и перевела взгляд с одного на другое.
– Ладно. Есть две версии паразита. Новая и старая. Понятно?
– Два штамма. – Я кивнул. – И у нас с тобой новая.
Сара вздохнула.
– Нет, умник, у нас с тобой старая. Первоначальная. – Она потрясла пузырьком с таблетками. – В основном это мандрагора и чеснок. Классический рецепт. Люди утратили контроль над этим заболеванием семьсот лет назад, а до тех пор справлялись с ним.
– Во времена чумы утратили?
– Точно. Именно тогда проявил себя новый штамм. – Сара покачала головой. – Обвинять в этом нужно инквизицию. Ну, когда христианам вбивали в голову, что коты – это зло, и они начали пачками убивать их. Для старой версии паразита это было плохо – ведь ему приходилось прыгать туда и обратно между людьми и кошками.
– Правильно… это мне известно. Но что такое эта старая версия?
– Обрати внимание. Кэл. Наступают тысячетрехсотые годы, и все убивают котов. Поскольку котов практически не остается, резко увеличивается популяция крыс. Контакты человек – крыса учащаются, самые разные заболевания эволюционируют, повсюду блохи и клещи, ля‑ля‑ля. – Она взмахнула рукой. – Чума.
– М‑м‑м… Думаю, ты немного упрощаешь.
Она фыркнула.
– Я не собираюсь получать степень по биологии. Я простой философ‑новичок, который ест людей. Но вот тебе биофилософская версия: появился новый штамм паразита, перескакивающий с крыс на людей и обратно без котов. Конечно, как у всякого нового штамма, с оптимальной вирулентностью получилась неразбериха; новые инферны более склонны к насилию, их труднее контролировать. Настоящее кино про зомби, как ты и сказал.
– А старый штамм ушел под землю.
– Совершенно верно. – Сара улыбнулась. – Они так и говорили – что ты поймешь.
– Но это происходило в Европе, а здесь у нас Нью‑Йорк.
– Крысы пробираются куда угодно, Кэл. Им нравятся корабли, и, конечно, новые паразиты заставили их отправиться в Новый Свет. И даже здесь старый штамм ушел на глубину.
– Но сейчас он поднимается наверх. Почему мы с этим миримся? Почему старые носители скрывают это от остальных в Дозоре?
– Отличные вопросы, – Она медленно покивала, прожевывая последний кусок гамбургера. – Вот чего вы, ученые, похоже, никогда не понимаете: «почему» всегда важнее, чем «как».
– Сара, просто ответь мне!
– Ладно. – Она приложила ладони к столу. – Чувствуешь?
Я заглянул в свою чашку кофе – отражение ламп на ее поверхности слегка подрагивало.
– Ты имеешь в виду проходящий под нами поезд подземки?
Она покачала головой и закрыла глаза.
– Прислушайся получше. В смысле, постарайся почувствовать.
Я положил ладони на стол. Поезд прошел, и я ощутил другое, едва различимое содрогание в его кильватере. Как будто что‑то беспокойно ворочалось во сне. Примерно тоже самое я чувствовал подошвами ковбойских сапог, когда впервые увидел кота‑инферна. Сара открыла глаза.
– Наш штамм поднимается, потому что его выталкивают.
Я вспомнил ту тварь, запах которой ощущал в подземном мире, и на мгновение дрожь охватила не только руки, но и все тело.
– Кто?
Сара оторвала ладони от стола, вздохнула и пожала плечами.
– Внизу много чего есть, Кэл. Твари, которых люди не видели давным‑давно. Во время чумы множество знаний было утрачено. Однако те, кто давно живет на свете, твердо знают одно: как только земля начинает дрожать, жди, что скоро поднимется старый штамм. И они нуждаются в нас.
– Подожди, подожди! Кто нуждается в ком?
– Они… – она перевела взгляд за окно, на прохожих, – нуждаются в нас. Мы – иммунная система своего вида, Кэл. Как с этими дурацкими Б‑клетками и Т‑клетками, о которых ты вечно болтал, вторжение активировало нас. Носители нового штамма просто зомби, вампиры, но те, у кого старый штамм, мы… солдаты.
Голова у меня пошла кругом, когда я попытался сопоставить слова Сары с тем, что делает Моргана, – бессистемно распространяет болезнь, привлекает себе в помощь орду котов.
– Но к чему вся эта таинственность? В смысле, почему на занятиях в Ночном Дозоре нам ничего не рассказывали? Доктор Крыса знает об этом? А в архиве?
– Эта тайна старше архива. Старше науки. Даже старше Нью‑Йорка. Поэтому носители оберегают ее от людей из Ночного Дозора. Кэл, человечеству предстоят очень нелегкие месяцы. Нам нужны все солдаты, которых можно поставить под ружье, и быстро.
– Значит, вы распространяете болезнь намеренно? – спросил я.
В этот момент Сара посмотрела куда‑то мимо меня, на ее губах заиграла любезная улыбка. Моего плеча коснулась рука.
– Привет, Кэл. Извини, что опоздала.
Я поднял взгляд. Ласи смотрела на Сару явно в некотором недоумении.
– Ох, привет. – Похоже, я слишком увлекся, и их встречи избежать не удалось. – Это Сара. Моя «бывшая».
– А ты, надо полагать, Ласи. – Сара протянула ей руку.
– Ну… да, Ласи. – Они обменялись рукопожатием.
Ребекка поставила передо мной тарелку с бифштексом:
– С пылу с жару, горяченькое.
Ласи опустилась на соседний стул, явно насторожившись относительно сидящей напротив женщины. Взгляд Ребекки скользнул по нашим лицам, она почувствовала, что все мы испытываем неловкость.
– Кофе, дорогуша? – спросила она Ласи.
– Да, пожалуйста.
– Мне тоже, – сказал я.
– И мне, – добавила Сара. – И еще один гамбургер.
– А мне что‑нибудь вот такое. – Ласи кивнула на мой бифштекс. – Я проголодалась.
– Мясо? – удивился я. – Вот дерьмо!
– Эй, это же не противозаконно, – пробормотала она.
– Что не противозаконно? – спросила Сара, облизывая пальцы.
– Есть мясо, – ответила Ласи. – Люди время от времени меняются, знаешь ли.
Сара улыбнулась.
– А‑а… Раньше ты была вегетарианкой?
Я жадно набросился на мясо, чувствуя, что в противном случае просто упаду в обморок.
– Ага, была. До недавнего времени.
Сара перевела взгляд с Ласи на меня и усмехнулась.
– Неужели ты был плохим мальчиком, Кэл?
– Это не я, это Корнелиус.
– Может, кто‑нибудь будет столь любезен объяснить мне, что происходит? – спросила Ласи.
Сара вздохнула.
– Ну, Ласи, могут возникнуть некоторые сложности.
Ласи вскинула руки.
– Не смотри на меня так, подружка. Я даже не целовалась с этим парнем.
– Ох, бедненький Кэл! – сказала Сара и добавила вредным детским голоском, не сводя взгляда с Ласи: – Тебя котик покусал?
– О чем, черт побери, вы толкуете? – воскликнула Ласи.
Я положил вилку. Ситуация выходила из‑под контроля. Нужно было развести их, а еще лучше увести Ласи отсюда, иначе ей грозило долгое времяпрепровождение в Монтане. Смахнув в карман пузырек с таблетками, я схватил Ласи за руку и потащил к двери.
– Какого черта! – возмутилась она.
– Кэл! – закричала Сара. – Подожди!
– Нам нужно уходить, – прошипел я, обращаясь к Ласи. – Она одна из них.
– Что, одна из твоих старых подружек? Ну, это я уже поняла. – Ласи остановилась и оглянулась на Сару. – Ох, ты имеешь в виду…
– Да!
– Bay, парень!
Когда мы добрались до двери, я обернулся. Сара не преследовала нас, просто провожала взглядом с выражением легкого удивления на лице. В руке у нее был сотовый телефон, но номер она не набирала, напротив, махнула мне рукой, как бы говоря: «Кш‑ш‑ш!» По какой‑то причине – верность прошлому? не выветрившееся до конца безумие? – она давала нам возможность убраться. На улице было полно прохожих, но запаха хищников я не ощущал – просто большая скученность людей, готовая мишень для инфекции и бойни. Я не останавливался, выбирая направление наугад и таща Ласи за собой.
– Куда мы идем, Кэл?
– Не знаю. Просто нужно убраться отсюда. Теперь они знают о тебе.
– Что знают обо мне? Что ты рассказал мне о Ночном Дозоре и все такое?
Я не отвечал, соображая, о чем и как говорить, но Ласи заставила меня остановиться.
– Кэл? Скажи мне правду или я тебя убью!
Я глянул ей за спину – все еще никаких признаков погони.
– Они послали Сару найти меня.
– И ты рассказал ей обо мне?
– Нет! Ты сама это сделала, когда заказала бифштекс! – Я попытался снова потащить Ласи за собой, но она уперлась.
– Какого черта? Какое отношение ко всему этому имеет бифштекс?
– Ты сильно голодна, верно? И чувствуешь слабость? И весь день мечтала о мясе…
Она не отвечала, просто стояла, сощурив глаза. Потом наконец смысл моих слов дошел до нее.
– Эй, Земля – Кэлу: мы же с тобой не спали.
– Поверь, я знаю, что говорю. Видишь ли, существует новый штамм… в смысле, на поверку он оказался старым… и он имеет отношение к котам. Теперь они главные переносчики болезни.
Неудивительно, что от такого сбивчивого объяснения откровенное недоумение Ласи только усилилось. Она стояла как вкопанная и таращилась на меня. Прохожие задевали ее, но она не замечала. Спустя десять долгих секунд она медленно и отчетливо произнесла:
– Ты хочешь сказать, что твой толстозадый кот превратил меня в вампира?
– Ну… не исключено. – Я смущенно откашлялся. – Но могу проверить тебя, и тогда мы будем знать точно.
– Парень, ты покойник.
– Прекрасно. Подожди, пока мы найдем подходящее местечко.
– Что еще за местечко?
– Темное местечко.
Найти на Манхэттене посреди белого дня место, где царила бы непроглядная тьма, нелегко. Фактически найти на Манхэттене место, где царила бы непроглядная тьма, нелегко в любое время суток.
Мелькнула мысль отправиться к Ласи домой, но если Дозор ищет нас, то, скорее всего, поиск начнут именно оттуда. Я также обдумал идею снять номер в отеле, где можно плотно задернуть шторы, но если Ласи заразилась, не стоило разбрасываться деньгами. Возможно, какое‑то время мы будем в бегах.
Таблетки были при мне, и если что, мы сможем держать паразита под контролем. Не составит большого труда произвести анализ смеси мандрагоры с чесноком и воспроизводить ее по мере надобности, что позволит Ласи сохранять человеческий облик. Какой бы конец цивилизации ни планировали старые носители, мы могли бы пересидеть его.
– Может, пойдем в кинотеатр? – предложила Ласи.
– Там недостаточно темно. – Всякий раз, когда я бываю в кинотеатре, лампочки указателей выхода просто сводят меня с ума. – Нам нужна пещерная тьма, Ласи.
– Пещерная тьма? На Манхэттене не так уж много пещер, Кэл.
– Ты удивилась бы, узнав, сколько их.
Земля задрожала под ногами, отражаясь словно эхо, дрожью во всем теле. Мы стояли на тротуаре у станции «Юнион‑сквер». Я потянул Ласи ко входу в метро, через турникет, вниз по ступенькам и в самый конец платформы.
– Вон туда. – Я кивнул в глубину туннеля.
– На рельсы? Шутишь?
– На восемнадцатой улице есть старая заброшенная станция. Я уже бывал там. Темнота полная.
Она наклонилась над рельсами; среди пустых кофейных чашек металось маленькое серое создание.
– Крысы тебя не укусят. Об этом я позабочусь.
– Выкинь из головы.
– Ласи, я знаю метро, как собственную квартиру. Мы изучали его на занятиях.
Она отпрянула от края, оглянулась на немногочисленных пассажиров на платформе, бросающих на нас удивленные взгляды, и прошипела:
– Зато я на этот ваш курс лекций не записывалась.
– Нет. Ты не записывалась ни на что из того, что на тебя свалилась. Однако нам необходимо выяснить, инфицирована ты или нет.
Ласи пристально смотрела на меня; ее глаза влажно поблескивали, словно чернила.
– А если выяснится, что я вампир? Ты, типа, сможешь как‑то подавить эту заразу?
– Ты не вампир, Ласи. Просто больна, и то лишь предположительно. Этот штамм легко держать под контролем. – Я вытащил из кармана таблетки и встряхнул пузырек. – Видишь? Мы уберемся из города, а иначе тебя отправят на лечение. В Монтану.
– В Монтану?
Я снова сделал жест в сторону туннеля.
– Выбор за тобой.
Показался состав. Мы дождались, пока платформа опустела. Я потащил Ласи туда, где у камер наблюдения «слепое пятно» и рядом находилась лестница, по которой можно спуститься на рельсы.
Она посмотрела в глубину туннеля.
– Ты правда можешь меня вылечить?
– Не вылечить. Держать паразита под контролем. Станешь такой же, как я.
– Что, всякая там суперсила и прочее в том же духе?
– Да. Это будет здорово!
«После того, как завершится стадия каннибализма», – подумал я.
– Но в конце концов эта болезнь убьет меня?
– Ну да. Спустя несколько столетий. Ласи вытаращилась на меня.
– Ничего себе, парень! Так сказать, утешительный приз.
Мы бежали между рельсами.
– Не дотрагивайся до этого. – Я указал на прикрытый деревянной обшивкой путь между нашими рельсами и соседними. – Если не хочешь поджариться.
– Знаменитый третий путь? Никаких проблем. Меня гораздо больше волнуют поезда.
– Очередной только что прошел. У нас есть несколько минут.
– Несколько?
– Заброшенная станция всего в четырех кварталах отсюда. Я пойму, что поезд приближается, по дрожанию рельс. Сверхчувствительность и все такое. – Я кивнул на опоры, поддерживающие улицу над нашими головами. – И если поезд появится, просто встань между ними, и окажешься в безопасности.
Мы бежали по туннелю, и я пытался не замечать, что Ласи не спотыкается о шпалы и мусор, словно темнота не мешала ей. Однако пока это была не полная тьма. На стенах висели светильники, отбрасывая наши мечущиеся, изломанные тени.
Впереди показался поезд, медленно берущий поворот. Холодные белые глаза фар мерцали между стальными опорными колоннами, точно лучи старого кинопроектора. В их свете я увидел, что Ласи остановилась. Поезд шел по встречному пути, его можно было не опасаться, однако все усиливающийся грохот металлических колес буквально парализовал ее.
Стена металла мчалась совсем рядом, вздымая волосы вокруг головы Ласи и осыпая наши ноги искрами. Дико мелькали светлые пятна проносившихся мимо окон и лица пассажиров; некоторые из них с изумлением смотрели на нас. Я обхватил Ласи рукой, ритмичный стук колес сотрясал наши тела. Воздух бил в лицо с такой силой, что я непроизвольно прикрыл глаза. Наконец звук затих в отдалении.
– Как ты? – спросил я.
– Ужасно, как громко! – воскликнула Ласи. В ушах еще звенело, и я едва расслышал ее голос.
– Пошли, пока другой поезд не появился. Она кивнула, и я потащил ее дальше, к заброшенной станции.
Станция на 18‑й улице открылась в 1904 году, тогда же, что и все остальные на шестой линии; надо полагать, как часть праздника в честь рубежа веков.
В те времена все поезда подземки состояли из пяти вагонов. В 1940‑м, в связи с резким увеличением пассажиропотока, их число удвоили, и старые платформы длиной всего около двухсот футов стали слишком коротки. Их начали удлинять, и при осуществлении этого проекта было решено, что некоторые промежуточные станции не стоят труда и разумнее их закрыть.
Управление городского транспорта, похоже, забыло об этих подземных склепах, но о них помнят бесчисленные любители городских приключений, художники граффити и другие «спелеологи» в ассортименте. На протяжении последующих шестидесяти лет заброшенные станции разрисовывали, на них творились всяческие безобразия, вплоть до пьяных разборок; станции превратились в сюжеты городских мифов и были весьма популярны на самых невероятных вебсайтах. Любители подземелий в своих скитаниях используют эти станции как остановки, Ночной Дозор как тренировочные площадки – сумеречная зона между средой обитания людей и подземным миром.
Я подтащил Ласи к темной, пустой платформе. Шесть десятилетий граффити окружали нас со всех сторон, когда‑то яркая краска потемнела под слоем глубоко въевшейся грязи. На осыпающихся мозаичных табло с трудом можно было прочесть, куда именно ведут выходы, запечатанные на протяжении многих десятилетий. На платформе Ласи принялась удивленно оглядываться по сторонам, и сердце у меня упало. Здесь была почти пещерная тьма; пытаясь разогнать ее, нормальный человек замахал бы перед лицом рукой.
– И что теперь? – спросила она.
– Вон туда.
Я решил подвергнуть ее настоящей проверке и повел к двери в мужской туалет, реликт шестидесятилетней давности. К одной стене лепились остатки сломанной раковины, деревянные двери кабинок свисали под немыслимыми углами. Последние запахи дезинфекции давно выветрились; остался лишь тепловатый воздух подземки, пахнущий крысами, плесенью и гниющим мусором. Далекие огни туннеля тускло отражались от грязных плиток. Даже я, обладая зрением полноценного инферна, видел тут с трудом. Я кивнул на последнюю кабинку.
– Можешь прочесть, что там написано?
Ее взгляд безошибочно уперся в единственную разборчивую строчку среди перекрывающих друг друга слоев граффити. Какое‑то время она молчала, а потом произнесла:
– Вот так все это и начиналось – чтением надписи на стене.
– Можешь разобрать?
– Там сказано: «Жри дерьмо, Линус».
Я закрыл глаза. Ласи инфицирована. Паразит, видимо, трудился сверхурочно, собирая отражающие клетки за ее роговицей и тем самым готовя Ласи к жизни ночной охотницы, прячущейся от солнца.
– Кто такой Линус? – спросила она.
– Откуда мне знать? Эта надпись здесь уже давно.
– Так что все‑таки мы тут делаем, Кэл? В смысле, ты привел меня сюда, чтобы… избавиться от меня?
– Избавиться? Конечно нет! – Я достал таблетки из кармана. – Вот, прими две прямо сейчас.
Она вытряхнула таблетки и проглотила их; было видно, как они на мгновение застряли в пересохшем горле. Она откашлялась.
– Здесь правда так темно, как ты говорил? Или это твой очередной трюк? Я действительно могу видеть в темноте?
– Да. Нормальный человек был бы здесь полностью слеп.
– И я заразилась этим от твоего кота?
– Боюсь, что да.
– Знаешь, Кэл, с твоим котом у меня тоже секса не было.
– Но он лежал у тебя на груди, пока ты спала, и… ваше дыхание смешивалось. Или что‑то в этом роде. По‑видимому, старый штамм распространяется именно таким образом, но никто никогда не говорил мне об этом. Сейчас в Дозоре дела пошли хуже некуда. Фактически ситуация вот‑вот выйдет из‑под контроля. Мы должны убраться из города. Когда инфекция начнет распространяться, тут будет твориться черт знает что.
– Типа, как ты говорил, когда впервые рассказывал о Дозоре? Когда все кусают друг друга, прямо как в фильмах про зомби? В таком случае почему не снабдить всех этими таблетками?
Я пожевал губу,
– Потому что по некоторым причинам они хотят, чтобы болезнь распространялась. Хотя, может, они в конце концов и прибегнут к таблеткам. Тогда все утрясется, но до тех пор…
Она, прищурившись, поглядела на пузырек, силясь прочесть этикетку.
– Они в самом деле помогают?
– Ты же видела Сару – она теперь нормальная. Когда я поймал ее, она жила в Хобокене, ела крыс и пряталась от солнца.
– Просто прелесть, парень. Это что, меня тоже ожидает?
– Надеюсь, что нет. – Я взял ее за руку, и она не отдернула ее. – Саре не давали таблеток с самого начала. Может, ты просто сразу обретешь сверхспособности. В смысле, станешь очень сильной, будешь обладать острым слухом и прекрасным обонянием.
– Кэл, а как же эта штука с Гартом Бруксом?
– С Гартом Бруком? А‑а, проклятие.
– Что ты вроде бы начинаешь ненавидеть свою прежнюю жизнь?
– Да. Но Сара преодолела и это. Она даже носит повязку Элвиса.
– Элвиса? Ну и вкус у твоих подружек. – Ласи вздохнула. – А со мной будет все это… ну, проклятие?
Я молчал, внезапно осознав, что точного ответа на этот вопрос у меня нет. На занятиях ни слова не говорили о штамме, передающемся через котов, и древнем лекарстве из чеснока и мандрагоры – все это держали от меня в секрете. Я не знал, каких симптомов можно ожидать и как менять дозировку, если у Ласи начнут отрастать длинные черные ногти или она станет пугаться собственного отражения. Я откашлялся.
– Ну, нужно следить за симптомами. Есть что‑то особенное, что ты любишь? Картофельный салат? – Мне чуть плохо не стало, когда я понял, как мало знаю о Ласи. – Хип‑хоп? Хэви‑метал? О да, запах бекона. Что еще, из‑за чего следует тревожиться, если ты начнешь презирать это?
Она вздохнула.
– Мне казалось, с этим мы уже разобрались.
– Что? Картофельный салат?
– Нет, тупица.
И она поцеловала меня.
Губы у нее были теплые, а сердце все еще сильно колотилось – от бега сквозь тьму, от пугающего вида заброшенной станции, от новости о том, что вскоре она может превратиться в вампира. Или просто от поцелуя – я чувствовал биение сердца в губах Ласи, к которым прилила кровь. Мое собственное сердце, казалось, стучало в голове – так сильно, что в глазах пульсировало. Поцелуй хищника: бесконечный, неотрывный, а для меня первый за полгода.
Когда мы в конце концов оторвались друг от друга, Ласи прошептала:
– Такое ощущение, будто у тебя жар.
Я улыбнулся, все еще чувствуя легкое головокружение.
– Да, причем всегда. Ускоренный метаболизм.
– И обоняние у тебя тоже супер?
– Конечно.
– Ох, парень… – Она понюхала воздух и нахмурилась. – И чем я пахну?
Я медленно втянул воздух, позволив запаху Ласи затопить меня; знакомый жасминовый аромат ее шампуня каким‑то образом пригасил последствия хаоса последних двадцати четырех часов. Мы можем снова поцеловаться, внезапно понял я, и вообще делать все, что пожелаем. Теперь в этом нет никакой опасности, поскольку оба заражены.
– Бабочками, – наконец ответил я.
– Бабочками?
– Да. Ты моешь волосы шампунем с запахом жасмина, верно? Он похож на запах бабочек.
– Постой‑ка. У бабочек есть запах? Они пахнут жасмином?
Тело все еще гудело от поцелуя, голова все еще кружилась от всех откровений сегодняшнего дня, и было что‑то успокоительное в том, чтобы услышать вопрос, на который я знал ответ. Чудеса биологии хлынули из меня потоком.
– Такое происходит повсюду. Цветы имитируют насекомых – отращивают лепестки в форме крыльев, вырабатывают похожие запахи. Жасмин таким образом приманивает бабочку сесть на него, чтобы она разносила пыльцу от цветка к цветку. Так у цветов жасмина происходит секс друг с другом.
– Парень, о чем ты? Жасмин занимается сексом? С помощью бабочек?
– Да. И как тебе это?
– Ничего себе. – Она помолчала, все еще не отпуская меня, все еще думая о цветах, занимающихся сексом с помощью бабочек. В конце концов она снова заговорила: – Выходит, когда бабочка садится на мои волосы, она думает, что у нее жасминовый секс с ними?
– Скорее всего.
Я притянул Ласи к себе, погрузил нос в ее запах. Может, мир природы не такой уж сокрушительно ужасный, не такой отталкивающий, грязный, мерзкий. Временами природа может быть очень даже мила и даже изысканна – как сексуально озабоченная бабочка, которую легко сбить с толку.
Платформа снова задрожала под нашими ногами – приближался следующий поезд. В конце концов мы должны будем вернуться на поверхность, лицом к лицу встретиться с солнечным светом и надвигающимся крушением цивилизации, найти способ пережить тот хаос, который задумали старые носители, теперь, когда древний штамм пробился к дневному свету. Однако пока я стоял тут, мысль об апокалипсическом будущем внезапно показалась не такой уж пугающей. Сейчас у меня было то, что казалось потерянным навсегда: тепло другого человека в моих объятиях. А раз так, можно перенести все, что бы ни случилось дальше.
– Может эта болезнь заставить меня возненавидеть тебя, Кэл? – спросила Ласи. – Даже если я буду принимать таблетки?
Я начал было говорить, что точно не знаю, но в этот момент грохот под ногами стал другим – он больше не нарастал непрерывно. И потом изменился еще раз: как будто на нас пахнуло волной воздуха, и сквозь ложный запах бабочек от волос Ласи я ощутил другой, древний и жуткий.
– Кэл?
– Подожди.
Я сделал глубокий вдох. Мерзкий запах усилился, накатывая, точно воздух из решеток подземки под давлением проходящего внизу поезда. И вот тут ко мне пришло понимание, такое же полное и несомненное, как у моих предков, когда они ощущали запах льва, тигра или медведя…
Огромная тварь была уже в пути.

22
ЗМЕИ НА ПАЛОЧКЕ

В следующий раз, когда пойдете к доктору, обратите внимание на пластинки с названием учреждения на стене. Одна из них, обычно самая большая, наверняка будет украшена интригующим символом: две змеи, обвивающиеся вокруг посоха с крылышками.
Спросите своего доктора, что означает этот символ, и вы, скорее всего, получите вот какой ответ: этот посох называется caduceus; знак Гермеса, бога алхимиков, и символ Американской медицинской ассоциации.
Однако это лишь половина правды.
Знакомьтесь: червь под названием ришта. Он водится в водоемах и слишком мал, чтобы видеть его невооруженным глазом. Если вы напьетесь инфицированной риштой воды, одна из этих зверюшек может проникнуть к вам в кишки, а оттуда, с помощью химической магии оставаясь незримой для иммунной системы, в ногу. Там червь сильно увеличится в размерах – до двух футов. И у него народятся детки.
Взрослый ришта, может, и невидим для иммунной системы, но у его деток совсем другая стратегия – они включают все сигналы тревога, какие только смогут. Зачем? Ну, перевозбуждение иммунной системы – коварная, болезненная, опасная вещь. Со всем этим шумом и гамом, учиненным новорожденными риштами, ваша инфицированная нога воспалится. Появятся огромные волдыри, которые заставят вас с криком броситься к ближайшему водоему, чтобы охладить жар.
Очень хитроумно. Учуяв воду, юные ришты вылезут из волдырей, попрыгают в водоем, устроятся на новом месте и станут дожидаться появления следующего невезучего любителя сырой воды.
Ришты проделывают этот трюк на протяжении очень долгого времени. Фактически древние целители еще тысячи лет назад поняли, как избавляться от них. Процедура проста теоретически: взять и вытянуть взрослого ришту из нога пострадавшего. Однако здесь есть одна хитрость: если вытягивать его слишком быстро, он порвется пополам и оставшаяся внутри часть загноится, породив ужасное заражение. Обычно пациент в этом случае умирает.
Вот как это проделывали доктора Древнего мира. Осторожно вытягивали кончик червя и наматывали его на палочку. Потом на протяжении семи или около того дней червя очень медленно вытаскивали, как сматывают леску во время рыбной ловли, пока он весь не оказывался снаружи.
Вот именно, не меньше семи дней. Ни в коем случае не торопиться! Эта неделя станет не самой приятной в вашей жизни, но в итоге тело снова будет служить вам как положено. И еще у вас останется палочка с намотанным на нее червем.
И со временем этот мерзкий «приз» станет символом медицины.
Подумать только, а? Хотя, может, это не такой уж и странный символ. Процедура удаления ришты – первая в истории форма хирургической операции. Скорее всего, в те времена она казалась удивительным подвигом – как‑никак, вытаскивали змею из человеческого тела. Может, позже доктор вешал палочку с намотанным на нее червем на стену – просто в качестве доказательства того, что он свое дело знает.
Так что в следующий раз, когда вы пойдете к врачу, не стоит с гадливостью смотреть на трогательный символ древнего целительского искусства. (И не верьте всей этой чепухе о выдающемся боге Гермесе, который тут совершенно ни при чем; все дело в червях под названием ришта.)

23
ЧЕРВЬ

– Оставайся здесь, – сказал я.
– Что случилось?
– Я кое‑что унюхал.
Ласи нахмурилась.
– Надеюсь, ты не меня имеешь в виду?
– Нет. Тихо!
Я присел на корточки и прижал ладони к подрагивающей, разрисованной граффити бетонной платформе. Содрогание то усиливалось, то ослабевало, но в целом перемещалось в нашем направлении. Волосы на затылке встали дыбом – я снова, как в подземном мире, услышал висящую в воздухе, трепещущую ноту, тот же самый мощный стон.
– Кэл? Что за черт?
– Думаю, что‑то приближается к нам.
– Что‑то? Не поезд?
– Понятия не имею, что это такое, знаю лишь, что оно – часть всего этого безумия. Старое, огромное и… все ближе и ближе.
Осыпающаяся табличка указывала в сторону лестницы, но на занятиях говорили, что она в очень скверном состоянии. Оставалось одно – бежать по рельсам обратно к «Юнион‑сквер». Но прежде требовалось раздобыть хоть какое‑то оружие.
Я проскочил мимо Ласи в туалет, подлетел к кабинке и ударом ноги отломил последние куски дерева, уцелевшие в углу металлической рамы. Выломал семифутовый кусок ржавого железа из осыпающегося цемента и взвесил его на ладонях. Откровенно убийственная штука.
– А как насчет меня? – спросила Ласи.
– Что насчет тебя?
– Мне не нужна дубинка?
– Ласи, этого тебе даже не поднять. Пока ты сверхсилой не обладаешь.
Она бросила на меня сердитый взгляд и подняла с пола обломок ржавой железяки.
– Ну, что бы там ни приближалось, я встречу его не с пустыми руками. Между прочим, воняет, как сама смерть.
– Ты чувствуешь запах? Уже?
– А то! – Она принюхалась и состроила гримасу. – Мертвая крыса на стероидах.
Я удивленно вытаращился на нее. Ласи изменялась быстрее, чем любой когда‑либо виденный мной инферн. Как будто новый штамм мутировал с повышенной скоростью, изменяясь при каждом переходе с одного «хозяина» на другого. А может, эта подземная тварь просто очень уж сильно воняла. Сейчас ее зловоние буквально затопило меня, включая по всему телу сигналы тревоги и ярости. Сознание вопило: «Беги!» – но мышцы зудели от страстного желания ввязаться в бой.
И во мне почему‑то крепла уверенность, что они получат желаемое. Инстинкт подсказывал – тварь знает, что мы здесь; более того, она нацелилась на нас.
– Пошли, – сказал я.
Хрустя гравием, мы спрыгнули с платформы и очертя голову помчались по пути. Впереди мерцали огни следующей станции, которые странным образом как будто все время удалялись от нас.
Всего четыре квартала, напомнил я себе; ничего, справимся.
Потом я разглядел – через одну из ям, куда рабочие спрыгивают, если видят приближающийся поезд, – тьму несравненно более глубокую, чем сумрак в туннеле подземки. Яма в земле. Когда мы приблизились к ней, на нас обрушился холод, смешанный с чудовищным зловонием, по телу побежали мурашки.
– Оно уже ближе, – сказала Ласи, принюхиваясь.
Она остановилась, высоко вскинув свою железную палку, как будто собиралась насадить на кол вампира. Однако тварь была больше любого инферна, и я абсолютно не сомневался, что сердца у нее нет.
– Держись позади меня, – сказал я и кивнул на яму. – Оно вылезет вот отсюда.
На мгновение ее взгляд задержался на тьме, которая была чернее любой тьмы.
– Так что же это такое?
– Я ведь уже сказал, что не…
Мой голос оборвался; внезапно я все понял. Не в смысле слов или образов. Нет, это было скорее ощущение – забытый на протяжении долгих поколений ужас перед давным‑давно похороненным врагом, предостережение, всегда жившее в древнем знании о том, что солнце не сможет вечно защищать нас от обитателей глубин. Я снова почувствовал дрожь открытия, которое сделал, когда только начал заниматься биологией, – что мир природы гораздо меньше озабочен проблемой нашего выживания, чем мы готовы это признать. Как отдельные личности, даже как вид, мы здесь только на время, и смерть так же холодна и темна, как глубочайшие трещины в камнях, по которым мы ходим.
– Что такое, Кэл? – снова спросила Ласи.
– Вот почему мы здесь, – вырвалось у меня. – Почему инферны здесь.
Она кивнула с серьезным видом.
– И вот почему я так сильно хочу убить его? Ответить я не успел, потому что тварь показала свою физиономию – если это можно так назвать. В туннель проникло бледное до белизны, извивающееся существо без глаз и носа, один сплошной рот – острейшие зубы в поблескивающей дыре, похожей на глотку хищного земляного червя‑мутанта, приспособившегося прогрызать скалы с такой же легкостью, что и плоть.
По всей длине оно состояло из сегментов. Мелькнула мысль, что, возможно, на виду всего лишь часть несравненно большего монстра. Эта белая, студенистая масса, первой появившаяся из дыры, могла быть его головой, или способным кусать и жевать щупальцем, или снабженным зубами языком; трудно сказать. Я знал одно; паразит внутри меня жаждет – мой постоянный голод внезапно обернулся безграничной энергией – напасть.
В слепой ярости я бросился на тварь; ржавая железная палка в моих руках, словно древняя ненависть, со свистом прорезала воздух.
Безглазый монстр почувствовал мое приближение, белесое тело отдернулось, и кончик железного прута лишь чуть‑чуть оцарапал его плоть, вырвав из бока что‑то вроде волокнистого щупальца, похожего на вытянутую из одежды нитку. «Щупальце» яростно забилось, однако крови не было – из раны хлынула лишь новая волна зловония.
Я пошатнулся, восстанавливая равновесие, и в это время тварь нанесла ответный удар, выстрелив в моем направлении ртом на верху колонны бледной плоти. Я отскочил, зубы щелкнули в нескольких дюймах от моей ноги, влажно заскрежетали в воздухе и снова втянулись в зверя.
Я снова рванулся вперед и вонзил прут монстру в бок. Звук получился хлюпающий, как будто передо мной была стена из желе, и удар отозвался в руках смутным звоном. Огромное белое тело перевесилось через прут, типа, как человек складывается вдвое, получив удар в живот.
Я попытался выдернуть палку, однако она прочно увязла. Зубастая глотка снова выстрелила в мою сторону, но проскочила мимо, лишь задев краем зуба и разорвав джинсы. Я высоко подпрыгнул и вмазал ковбойским сапогом по отростку, припечатав его к земле, но со своей гладкой шкурой он выскользнул из‑под ноги, опрокинув меня на рельсы. Из дыры, разворачиваясь надо мной, выползали все новые и новые сегменты зверя.
Потом перед глазами мелькнула Ласи, ее железная палка рассекла воздух и ударила прямо по зубам чудовища. Раздался оглушительный визг или, скорее, скрип, металлический, скрежещущий, как если бы мешок с гвоздями упал в дробилку для древесных отходов. Зверь откатился назад и с такой силой ударился о стену туннеля, что посыпался песок.
Ласи рывком подняла меня; пошатываясь, мы отступили, уверенные, что причинили серьезный вред твари. Однако скрежет сменился сильным шипением, и из разверстой глотки на нас обрушился град металлических осколков. Тварь зубами размолола железо в шрапнель и плюнула ею в нас, словно обдав дождем заржавевших монет. Оба мы рухнули на колени, чудище снова взметнулось над нами, и из его шкуры выскочил новый, тоже зубастый отросток.
Я нажал на торчащий из бока твари железный прут и почувствовал, как руки Ласи тоже вцепились в него.
– Рельсы! – прокричала она мне в ухо и потянула за прут.
Ответить я не мог, дыхание перехватило, но понял ее и позволил оттянуть свободную часть прута к краю рельс. Чудовищная масса продолжала подниматься, насаживая себя на прут. Ласи отскочила в сторону, я зная, что тоже должен отпустить прут, однако не допускающий возражений убийственный приказ, клокотавший во мне с момента, когда я почувствовал запах твари, мешал разжать руки. Я все оттягивал и оттягивал прут, пока он не уперся жестко в третий путь.
Из места контакта посыпался дождь искр, тело прошил сопровождающийся диким жужжанием электрический разряд, мышцы сковала хлынувшая через меня энергия – в количестве, достаточном, чтобы толкать вперед поезд подземки. Однако, несмотря на боль, я чувствовал лишь удовлетворение оттого, что червь, мой вековой враг, тоже страдал. Теперь он мерцал изнутри, под блестящей кожей пульсировала паутина красных вен.
Это наслаждение продолжалось всего миг; потом Ласи потянула меня за куртку и разорвала смертельную хватку с прутом. Снова посыпались искры, но тварь не издавала ни звука, просто бессистемно подергивалась, точно гигантская мышца, по которой снова и снова ударял докторский молоток. В конце концов она освободилась и уползла в свою дыру, оставив позади горелый запах боли и поражения.
Однако я каким‑то образом понимал, что ее ранение не смертельно; для этого она слишком крепка. Я выругался и, дрожа, рухнул на рельсы.
Ласи обхватила меня руками.
– Ты в порядке? Пахнешь, словно… поджаренный. – Она открыла мои ладони, черные от обуглившейся плоти. – Господи, Кэл! Надо же было сразу отпустить прут.
– Надо было убить тварь! – с трудом выговорил я, поскольку после удара током все мышцы, в том числе и челюсти, все еще сводило.
– Успокойся, парень. Она ушла. – Ласи перевела взгляд в глубину туннеля. – И приближается поезд.
Это заставило меня собраться. Мы залезли в яму, из которой выползла тварь, едва успев до того, как фары состава показались из‑за поворота. И, прижавшись друг к другу, дожидались, пока поезд промчится мимо.
– Значит, вот какое ощущение испытываешь? – прокричала Ласи, перекрывая шум. – Когда сражаешься с этими тварями?
– В жизни не видел раньше ни одной такой.
– Правда? Однако у меня возникло чувство… – Она сделала глубокий вдох, мерцая широко распахнутыми карими глазами. – Возникло чувство, будто мы делали то, что обязаны. Типа той силы, о которой ты говорил. Ну, когда мать спасает свое дитя.
Тоже слишком быстро для Ласи, но невозможно отрицать, что сражалась она замечательно. Червь и паразит связаны между собой; может, вид монстра ускорил ее изменение.
С первого же момента, как я увидел монстра, отдельные части головоломок последних дней начали складываться в цельную картину. Вот для чего требуется старый штамм, носителями которого являются коты, – чтобы остановить вторжение, остановить этих древних тварей, поднимающихся из недр земли через столетние изломы. Именно ради этого инферны появились на свет. Там, внизу, есть и другие – множество гигантских червей, с которыми человечество уже сталкивалось прежде. Ласи, Сара, Моргана и я всего лишь авангард; и нам требуется помощь.
Теперь я понимал, что делает Моргана, распространяя старый штамм паразита, собирая новую армию, которая сможет ответить на вызовы предстоящих дней. И внезапно по моему телу волной прокатился новый приказ – не слабее разряда в шестьсот двадцать пять вольт третьего пути, и касался он того, что на протяжении долгих шести месяцев я подавлял в себе.
Я взял Ласи за руку.
– У тебя тоже такое ощущение после этой схватки? Типа…
– Возбуждения? – закончила она за меня. – Странно, правда?
– А может, и нет.
Наши губы снова слились; кровь с такой силой стучала в голове, что заглушала грохот проносившегося мимо поезда.

24
ПАРАЗИТЫ‑ЭТО МЫ

Итак, повторим.
Паразиты – это плохо. Они высасывают кровь из внутренних стенок вашего кишечника. Они вырастают до двухфутовых змеек и поселяются в ноге. Они инфицируют вашего кота, с него перепрыгивают вам в нос и живут в цистах мозга, делая вас зацикленным на кошках и безответственным. Они захватывают клетки вашей крови в надежде инфицировать пролетающих комаров, в результате чего печень и мозг гибнут от недостатка кислорода. Они сводят с ума иммунную систему, и та разрушает ваши глазные яблоки. Они используют улиток, птиц, муравьев, обезьян и коров, похищая их тела, их пищу, их эволюционное будущее. Они чуть не уморили голодом двадцать миллионов человек в Африке.
По существу, они хотят править миром и готовы расплющить любой другой биологический вид, словно бумажный шарик, а потом переформировать его, приспособив для осуществления своих планов. Они превращают своих «хозяев» в ходячих мертвецов, единственная цель которых – способствовать их воспроизведению.
Значит, они плохие. Но…
Паразиты – это одновременно и хорошо.
Они приучают обезьян‑ревунов жить в мире друг с другом. Их жалкие гены помогают отследить историю человечества как вида. Они удерживают коров от превращения пастбищ в гигантские пустыни. Они дрессируют вашу иммунную систему таким образом, чтобы она не разрушала внутреннюю оболочку кишечника. А потом они идут и спасают двадцать миллионов человек в Африке, откладывая яйца в тех, других паразитах, которые стремятся уморить их голодом.
И все это совсем неплохо, если разобраться.
Выходит, паразиты и плохие и хорошие. Мы зависим от них, как и от всех других сдержек и противовесов мира природы: хищник и жертва, вегетарианцы и плотоядные, паразиты и «хозяева» – все нуждаются друг в друге, чтобы выжить.
Важно вот что: они – часть системы. Подобно всем этим бюрократам‑управленцам с их формами, которые требуется заполнить в трех экземплярах, они могут быть головной болью, но мы неразрывно связаны с ними. Если в один прекрасный день все паразиты внезапно исчезнут с лица земли, произойдет гораздо более страшная катастрофа, чем вы, возможно, думаете. Нарушится естественный порядок вещей.
Коротко говоря, паразиты должны оставаться с нами, что на самом деле хорошо. Мы то, что едим, а их мы едим каждый день – в кусках мяса с кровью обитают глисты, из ящика кошачьего туалета к нашему носу поднимаются споры токсоплазмы. И паразиты тоже едят нас каждый день – от сосущих кровь клещей до микроскопических захватчиков, перестраивающих наши клетки. Изменения продолжаются без конца – это так же бесспорно, как то, что Земля вращается вокруг Солнца.
Иными словами, паразиты – это мы. Примите это как данность.

25
АРМИЯ МОРГАНЫ

Все шарахались от нас, когда мы вылезали на платформу подземки.
И вряд ли людей можно было за это винить. Нас с головы до ног покрывала пыль, ладони покраснели от ржавчины, выражение на лицах безумное. И самое забавное, мы были поглощены друг другом. Сражение с червем вздрючило мои обычно подавляемые желания и каким‑то образом аналогично подействовало на Ласи. Мы то и дело останавливались, просто чтобы почувствовать запах, крепче сжать руку, ощутить вкус губ друг друга.
– До чего же странно… – сказала она.
– Да. Но здорово.
– М‑м‑м… Давай пойдем куда‑нибудь, где можно уединиться.
– Куда?
– Куда угодно.
Мы взбежали по лестнице на станцию «Юнион‑сквер» и пошли через парк, не имея никакого определенного плана. Город вокруг выглядел странно расплывчатым. Моя новая связь с Ласи была настолько сильна, что все остальное казалось далеким и блеклым. Внутри неистово, настойчиво вопил безапелляционный приказ паразита (плюс шесть месяцев воздержания).
Мелькнула мысль рискнуть и отправиться к ней – в конце концов, ей все равно придется зайти домой за кое‑какой одеждой, – и я потянул было Ласи в сторону Гудзона. Однако вскоре они стали попадаться то здесь, то там, а их запах на улицах все сильнее пробивался сквозь человеческий. Хищники.
Они мелькали повсюду в толпе, и хотя ходили не быстрее обычных людей, но в чем‑то по‑другому. Прямо как леопарды – когда те скользят по высокой траве, она едва шевелится. Их было, может, полтора десятка или чуть больше, все примерно моего возраста.
Никто, казалось, не замечал их, но у меня их сверхъестественная манера двигаться вызывала тяжелую пульсацию в голове. Никогда прежде я не видел в одном месте так много носителей. Охотники Ночного Дозора всегда работают в одиночку, но это была настоящая стая.
И самое забавное, они были удивительно сексапильны.
– Кэл? – негромко окликнула меня Ласи.
– Да, я вижу их.
– Кто это?
– Такие же, как мы. Инфицированные.
– Ночной Дозор?
– Нет. Это что‑то другое.
Я заметил Моргану Райдер, лишь когда она возникла прямо впереди, преградив нам дорогу. Вся в черном, с выражением легкого удивления на лице.
– Что будем делать? – Ласи с силой сжала мою руку.
Я вздохнул и заставил ее остановиться.
– Поговорим с ними.
– Как вы нашли нас?
Моргана улыбнулась и отпила глоток воды. Она привела нас в бар отеля на «Юнион‑сквер». Остальные продолжали расхаживать, за исключением одного, ожидающего у двери с сотовым телефоном в руке. Время от времени он бросал взгляд на Моргану и подавал какие‑то сигналы.
Несмотря на присутствие рядом Ласи, мне с трудом удавалось не пялиться на Моргану. Воспоминания о той ночи, когда я заразился, нахлынули на меня. Глаза у нее зеленые, в конце концов, вспомнил я. А волосы черные, контрастно оттеняемые очень бледной кожей.
– Мы не нашли вас, – ответила она. – В смысле, мы искали не вас, а кое‑кого из‑под земли.
– «Червя», – сказала Ласи.
– Вы почувствовали его запах? – спросила Моргана.
– Мы видели его, – ответила Ласи. – И даже оторвали от него приличный кусок.
– Это произошло на старой станции «Восемнадцатая улица», – добавил я.
Моргана махнула рукой носителю у двери, и он заговорил в свой сотовый телефон. Принесли наше пиво.
– Ну отлично, раз так. – Моргана вскинула руки.
– Что происходит? – спросил я.
– Что? Ты в конце концов дозрел до того, чтобы выслушать меня, Кэл? Не бросишься удирать со всех ног?
– Выслушаю. И нам уже известно о старом и новом штаммах, а также о том, что наше назначение – сражаться с червями. Но то, что ты делаешь, – безумие. Инфицировать людей наобум – не способ справиться со всем этим.
– Не так уж и наобум, как тебе кажется, Кэл. – Моргана откинулась на плюшевой кушетке. – Иммунная система – коварная штука. Она может причинить много вреда.
Я кивнул, вспомнив, как вольбахия сводит с ума Т‑ и Б‑клетки и иммунная защита пожирает наши собственные глазные яблоки. Однако Ласи не потратила шесть месяцев на изучение паразитологии и потому задала естественный вопрос:
– Что ты имеешь в виду?
Моргана приложила к щеке холодный стакан с пивом.
– Предположим, у тебя жар, температура зашкаливает за пределы, такая высокая, что может пострадать мозг. Таким образом твоя иммунная система старается справиться с болезнью до того, как болезнь справится с тобой. Убить «захватчика» стоит потери нескольких мозговых клеток.
Ласи удивленно уставилась на нее.
– Эй, какое отношение все это имеет к монстрам?
– Мы – иммунная система своего вида, Ласи. Человечеству нужно, чтобы нас стало как можно больше, и быстро. «Черви» гораздо хуже, чем несколько новых инфернов, и хаос – честный обмен за нашу защиту. Типа потери нескольких мозговых клеток, когда поднимается температура. – Моргана перевела взгляд на меня. – И все происходит вовсе не наобум, Кэл. На самом деле даже изящно. Когда «черви» устремляются ближе к поверхности, это создает панику в «семьях» подземного мира. Крысы, в чьей крови сохраняется старый штамм, начинают нервничать и вылезают наружу через канализационные трубы, туннели подземки и водостоки плавательных бассейнов. Потом они кусают некоторых особо везучих людей – вроде меня, – и те начинают распространять болезнь. Прямо сейчас это происходит по всему миру.
– И какова во всем этом роль Ночного Дозора? В смысле, кто избрал тебя королевой носителей?
– Я командую, потому что мои родные знали, что делать, когда поняли, кем я стала. Когда я почувствовала, что подвал зовет меня, притягивает к себе. – Она сделала долгий, медленный вдох, наполовину прикрыла глаза, веки затрепетали. – Я поняла, что вся планета в опасности… и меня охватило такое возбуждение.
Мы с Ласи обменялись взглядами.
– Что же касается Ночного Дозора, – Моргана закатила глаза, – они всегда были не больше чем временной мерой. Подумай сам, Кэл. Если бы вы реально боролись за то, чтобы спасать мир от вампиров, то вряд ли держали бы это в секрете, верно?
– Да, именно это я и говорила, – сказала Ласи. – Нужно не замалчивать болезни, а уведомлять о них общественность. И в конце концов кто‑нибудь изобретет лекарство.
Моргана кивнула.
– Именно этого старые носители всегда больше всего и опасались: науки. Лекарство от паразита убило бы и инфернов, и носителей. А это означало бы, что в следующий раз, когда «черви» полезут из подземного мира, защищать человечество будет некому… это все равно что взять и отключить свою иммунную систему. – Она засмеялась и отпила большой глоток пива. – Есть только одно логическое объяснение, зачем может существовать тайная правительственная организация охотников на вампиров: если на самом деле вы хотите, чтобы вампиры выжили.
– Ничего себе!
Я крепко сжал стакан с пивом, чувствуя, как привычный мир вокруг разваливается на части.
Мысленным взором я видел ряды пыльных шкафов с документами, древние пневматические тубусы, груды бесконечных форм. Доведенная до совершенства неэффективность.
– Значит, все, ради чего я трудился, просто мыльный пузырь?
– Нечего скулить, Кэл. У Ночного Дозора есть свои достижения. Он держит новый штамм под наблюдением и тем самым позволяет происходить тому, что происходит. – Она кивнула на запруженную людьми улицу за окном. – Большие старые города похожи на карточные домики. Это гигантские котлы с инфекцией, только и ждущей, чтобы заявить о себе. Такие огромные скопища людей всегда рассматривались как потенциальная армия носителей, способных одолеть любого древнего врага. – Глаза Морганы вспыхнули. Она допила свое пиво. – Мы – это только начало.
Она со стуком поставила стакан на стол и рассмеялась, явно гордясь тем, что избрана стать вестником судьбы. И я чувствовал, как паразит играет в ней, заставляя всех в зале бросать взгляды в нашем направлении, а их ладони покрываться потом. Не отдавая себе в этом отчета, все жаждали влиться в ряды армии Морганы.
Возбуждение витало в воздухе, однако я хотел прояснить еще кое‑что, не дававшее мне покоя.
– Зачем нужно было держать все это в секрете от меня? В конце концов, я носитель старого штамма.
Моргана, казалось, почувствовала неловкость.
– Ты представлял собой в некотором роде… несчастный случай.
– Что?
– Мой неблагоразумный поступок. Это, знаешь ли, нелегко – быть сексуально одержимым переносчиком болезни.
– Об этом мне можешь не рассказывать. Но… несчастный случай. В каком смысле?
Моргана вздохнула.
– Нам не хотелось, чтобы ученые типы из Ночного Дозора догадались, в чем дело, до того, как наша численность достигнет критической массы. Поэтому поначалу мы действовали способом, который поддается контролю, – с домашними котами и несколькими молодыми людьми из старых семей. Ты – единственное исключение, Кэл. – Моргана вздохнула. – Той ночью мне всего лишь захотелось выпить, но у тебя был такой очаровательный акцент.
– Значит, ты из‑за него заразила меня? – Я закрыл глаза, слышать такое было не очень‑то приятно.
Моргана снова вздохнула.
– В итоге все обернулось большими неприятностями. Когда родители узнали, они отослали меня в Бруклин. Я думала, в гей‑баре мне ничто не грозит, понимаешь? Интересно, а как ты‑то там оказался?
Ласи бросила на меня косой взгляд.
– Где ты был?
Я отпил глоток пива.
– Я… м‑м‑м… тогда только… приехал… в город. И понятия не имел, что это за бар.
– А‑а… Первокурсник. Слава богу, что ты оказался естественным носителем. – Моргана с улыбкой похлопала меня по колену. – Так что в общем все обошлось.
– Конечно, тебе легко говорить, – проворчал я. – А не могла ты хотя бы рассказать мне всю правду чуть раньше?
– Эти чокнутые из Ночного Дозора нашли тебя раньше меня, и, раз уж это произошло, мы не могли вот так сразу взять и выложить тебе правду. Это только сбило бы тебя с толку.
– И когда же вы собирались посвятить меня? – воскликнул я.
– Ты что, Кэл? Забыл, что происходило последние два дня? Я пыталась, но ты только и делал, что бегал от меня.
– А‑а… Ну да.
– Первокурсник? – Ласи нахмурилась. – Сколько же тебе лет?
– Уверена, сейчас он в любом случае сильно повзрослел. – Моргана снова похлопала меня по колену. – Правда, Кэл?
Стремясь перевести разговор на другую тему, я спросил:
– Так что происходит сейчас?
Моргана пожала плечами.
– Вы двое можете делать, что хотите. Убежать. Остаться. Идти куда угодно. Хотя вообще‑то вам следует работать вместе с нами.
– С вами?
– Конечно. А то Ночной Дозор доберется до вас – Моргана махнула рукой официанту, – Я, пожалуй, выпью еще пива. Мы целый день гонялись за этим идиотским «червем».
Я посмотрела на Ласи, она на меня. Как обычно, я не находил нужных слов, но мысль о том, как мы сражались вместе, о возбуждении, охватившем нас в туннеле, плохо вязалась с идеей бегства. В конце концов, это наш город и наш биологический вид.
– Чего бы ты хотел, Кэл? – спросила Ласи.
Я сделал глубокий вдох; может, я слишком тороплюсь, говоря такие слова, и все же я сказал:
– Остаться здесь, с тобой.
Она медленно кивнула, не отрывая от меня взгляда.
– И я тоже.
– Господи, ну вы и даете! – воскликнула Моргана. – Просто снимите номер, и все дела.
Только тут до меня в полной мере дошло, что мы находимся в баре отеля, а до Бруклина или Уэст‑Сайда еще пилить и пилить.
Ласи улыбнулась.
– Почему бы и нет?

Эпилог
ВСПЫШКА

Оранжевый отсвет угасал в небе, но, если смотреть в бинокль, вода Гудзона поблескивала, словно золотые зубы. Покрытая рябью поверхность дольше удерживала отсвет заходящего солнца, алый шар исчезал за линией горизонта Нью‑Джерси, похожей на челюсть с торчащими в ней острыми зубами.
Теплое тело, негромко урча, настойчиво толкалось мне в щиколотки. Я перевел взгляд вниз.
– В чем дело, Корни? Мне казалось, тебе здесь нравится.
Он посмотрел на меня голодными глазами, давая понять, что дело отнюдь не в страхе высоты, а просто в том, что обещанного «ням‑ням» приходится слишком долго ждать.
Поначалу я нервничал при мысли о том, чтобы прихватить Корнелиуса с собой на крышу, однако доктор Крыса заверила меня, что коты‑инферны обладают повышенным чувством самосохранения. Еще она много говорила о том, что котам присущ высотный синдром – чудодейственная способность выживать при падении с любой высоты. Учитывая, сколько времени доктор Крыса в эти дни разговаривает о котах, ей, похоже, скоро дадут другое прозвище.
– Не волнуйся, Корни. Она вот‑вот вернется. Послышалось шарканье ковбойских сапог по бетону. Над краем крыши возникла рука, потом вторая, и в поле зрения показалась Ласи с покрасневшим от усилий лицом. Я нахмурился.
– Тебе не кажется, что это несколько легкомысленно – карабкаться по стене здания?
– Кто бы говорил! По крайней мере, я лезла не со стороны улицы.
– На пирсе, я больше чем уверен, толчется не меньше миллиона людей.
Ласи фыркнула.
– Все они любуются закатом. Корнелиус взвыл, справедливо полагая, что наш спор отодвигает время «ням‑ням».
– Да, Корни, я тоже тебя люблю, – пробормотала Ласи.
Она сняла рюкзак, расстегнула его и вынула оттуда бумажный пакет, распространяющий запах гамбургеров, от которого рот наполнился слюной.
Корнелиус с мурлыканьем ходил вокруг Ласи, пока она разворачивала для него один из завернутых в фольгу сэндвичей и откладывала в сторону бессмысленные в данном случае булочку с изюмом и вялый салат‑латук. А вот майонез ему нравился, и он принялся слизывать его с пальцев Ласи, когда она положила гамбургер на черную от гудрона крышу, а затем перешел к основному блюду.
Ласи посмотрела на свои измазанные кошачьей слюной пальцы,
– Замечательно. И теперь я должна ими есть?
Я засмеялся и достал из пакета гамбургер.
– Расслабься. У Корни нет никаких болезней – кроме той, которой он тебя уже наградил.
– Давай, давай, напомни мне об этом, а то вдруг я забуду! – Ласи, перегнувшись, посмотрела через край крыши. – Как там доктор Крыса всегда говорит? Что коты могут падать с любой высоты?
– Эй!
Я опустился на колени и, как бы защищая, погладил кота по боку. Он продолжал чавкать, не обращая внимания на ее угрозы.
– В одном ты прав, – продолжала Ласи. – Такой толстозадый кот, скорее всего, проломит в тротуаре достаточно большую трещину, чтобы через нее полезли монстры. Мэнни это не понравится.
Мэнни в последнее время расположился к нашему Корни. В этом здании домашние животные официально находились под запретом, но он и другие работники из обслуживающего персонала начали делать исключения из этого правила. Слишком многие жильцы жаловались на то, что крысы шумят в стенах, и мы одалживали им Корнелиуса на ночь. По большей части они с радостью откликались на это предложение – после наших объяснений, что стоит коту оставить в квартире свою перхоть и шерсть, и грызуны будут обходить ее стороной. Нужно просто не дергаться, когда, проснувшись, обнаружите кота сидящим у вас на груди. В конце концов, этот дом находился на линии огня; мы с Ласи рассматривали его как свой персональный проект.
Плюс Ласи по‑прежнему задешево сохраняла свою квартиру с прекрасным видом из окна. Санитарная инспекция продемонстрировала ее домовладельцам несколько жутких фотографий всей этой катавасии с крысами, и они продлили договоры аренды жильцов седьмого этажа на неопределенный срок. У этих не совсем обычных домовладельцев денег и без того хватало – они владели землей в Нью‑Йорке уже почти четыреста лет.
Конечно, мы понимали – оставшись в городе, мы должны быть готовы к тяжелым испытаниям. В Нью‑Йорке может стать очень, очень беспокойно. Нас ждут суровые дни, и не когда‑нибудь, а буквально с минуты на минуту. К этому придется привыкать – продолжать ходить в бистро Боба, когда хочется съесть бифштекс, и с невинным видом болтать с Ребеккой, все время помня о том, что вот‑вот наступит «Чернобыль», крушение цивилизации или апокалипсис зомби.
Или, как теперь выражаются в Новом Дозоре, – вспышка.
Когда с гамбургерами было покончено, я сказал:
– Пора заняться делом.
Ласи закатила глаза, не упустив случая продемонстрировать, как она относится к тому факту, что я занимаю в Новом Дозоре более высокое положение по сравнению с ней. Тем не менее она взяла бинокль и направила его на пылающую красным закатным огнем реку.
– И что мы теперь ищем?
– Признаки «червя», – ответил я.
– Тоже мне, новость! Хотя… никто никогда не говорил мне, что же это такое на самом деле – признаки «червя».
– Что такое «червивость»?
Она показала мне язык. Я улыбнулся и поднес к глазам бинокль.
– Когда ты их увидишь, то сразу поймешь. Так со всеми нами происходит.
– Не сомневаюсь. Но они хотя бы любят воду?
– Еще один хороший вопрос. Правда, туннель подземки проходит не через воду, а под ней.
Я повел биноклем по вытяжным башням; именно они, закачивая под землю свежий воздух, пробудили «червя». Над кирпичными, лишенными окон колоннами в неверном вечернем свете кружили чайки. Закат окрасил тускло‑оранжевым их белые перья. Кстати, это было что‑то новенькое – парящее над башнями облако летающих кругами птиц. Никто не понимал, что это означает. Новый переносчик болезни по воздуху? Простое совпадение? Любители падали, чувствующие приближение массовой бойни?
Я вздохнул.
– Иногда мне кажется, что на самом деле мы вообще ничего не знаем.
– Побереги нервы, Кэл. Все еще только начинается.
С улицы донесся вой сирены, и, отбежав на другую сторону крыши, мы остановились у края, вглядываясь во тьму. Пространство между нашим и противоположным домами затопили звуки потрескивания рации и вспышки мигалки полицейской машины. Надо полагать, арест.
– Значок с тобой? – спросил я.
– Как всегда. Лучшая часть работы. Иногда нам приходилось вмешиваться – если
полиция собиралась упрятать в тюрьму сбитого с толку, склонного к насилию новичка. Мы демонстрировали свои значки службы национальной безопасности и несли всякую чушь насчет биологического оружия. Удивительно, но практически всегда полицейские быстро давали задний ход. Десять часов спустя новоиспеченный инферн оказывался в Монтане, получал внутривенно чеснок и быстро входил в курс дела. Конечно, в наши дни убедить их не составляло особого труда – признаки того, что творилось, были повсюду.
Я сфокусировал бинокль на толпе, сгрудившейся вокруг полицейской машины. Копы надевали наручники на парня, и женщина пронзительно орала на него, потрясая сумочкой, которую держала за разрезанный ремешок. По тротуару рассыпалось содержимое сумочки. Еще одна полицейская машина неспешно двигалась к месту происшествия на расстоянии квартала.
Я вздохнул и опустил бинокль.
– Похоже, это просто карманник.
В пользу инфернов можно сказать по крайней мере одно – они никогда не воруют, разве что случайно подвернувшийся шмат мяса. Они неспособны продумывать свои действия достаточно далеко вперед, чтобы охотиться за деньгами. И это по‑своему любопытно – что, несмотря на разрастающуюся вспышку, обычные преступления продолжали происходить. Может, их даже стало больше. Конец там мира или нет, в этом отношении люди менялись мало.
– Да, – Ласи тоже со вздохом опустила бинокль и пожевала нижнюю губу. – Не везет.
– Не расстраивайся. Ночью нам наверняка будет чем заняться – как всегда.
– Наверное. – Она покачала головой. Мне просто грустно.
– Почему?
Она испустила долгий вздох.
– Всякие побочные эффекты.
– Таблеток?
– Нет, болезни. – Ласи состроила гримасу. – Мне больше не нравится картофельный салат.
Я засмеялся.
– Не волнуйся. Просто карбонаты паразиту ни к чему.
– Конечно, но что, если это… ну, ты понимаешь, проклятие? Что, если я начинаю ненавидеть то, что раньше любила?
– Ты из‑за этого расстраиваешься? Ну, может, стоит подвергнуть тебя небольшой проверке, просто на всякий случай.
Я притянул ее к себе, и мы поцеловались. Поднялся холодный ветер, Корни выписывал восьмерки вокруг наших ног, но поцелуй по‑прежнему был нежен и нерасторжим. Так многое изменялось вокруг, и это было здорово – что чувства оставались теми же.
И по‑ прежнему от Ласи замечательно пахло.
– Пока не ненавидишь меня? – спросил я спустя какое‑то время.
– Нет. Фактически… – Она замолчала.‑ Bay! Чувствуешь?
Я опустился на колени и приложил ладони к черному гудрону. Даже через четырнадцать этажей здания ощущался еле слышный рокот.
– Две большие твари, сейчас еле слышно.
– Я сообщу.
Ласи достала сотовый телефон и начала быстро набирать текст сообщения в офис слежения.
Я втянул воздух, принюхиваясь к оставленным монстрами следам. Поражало, что запах пробивался даже сюда, как будто земля с каждым днем становилась все более пористой. Однако мне хотелось одного – снова обнять Ласи.
– Забавно всегда получается, – сказал я. – Что мы целуемся или хотя бы думаем об этом, когда они поблизости.
Она отправила сообщение, подняла взгляд от маленького экрана и улыбнулась.
– Ты тоже это заметил? Я медленно кивнул.
– Помнишь, Моргана говорила, что чувствовала что‑то подобное после того, как заразилась? Стоило спуститься в подвал, во тьму, и ее всегда охватывало возбуждение, которое просто сводило с ума.
– Так паразит контролирует разум, да? Приводит носителей в возбуждение, чтобы заболевание распространялось как можно быстрее?
Ласи улыбнулась, довольная своим анализом; она начинала кое‑что смыслить в биологии.
– Конечно. – Я нахмурился. – Но мы с тобой уже инфицированы. Какое ему дело до того, чем мы занимаемся?
– Может, он просто любит нас, парень. Она снова притянула меня к себе, и наши губы слились. Сейчас запах «червей» перекрывал даже жасминовый аромат Ласи и запах соли с Гудзона. Мы еще долго оставались на крыше; сейчас наша страсть подчинялась исключительно собственным законам и желаниям наших тел. Монстры тут были ни при чем.
Тем не менее где‑то в глубине души я все время ждал, что земля вот‑вот снова задрожит.
Так и произошло, довольно скоро.
Вы наверняка видели признаки происходящего в том районе, где живете. Горы мусора на улицах становятся все выше и выше. По путям в метро снуют бледные крысы. Незнакомые люди в черном пытаются подцепить вас в барах. Глаза вашего кота отсвечивают красным, по утрам его вес тяжело давит вам на грудь.
Но это все пустяки. Вот когда эпидемия действительно покатится по миру, тогда цивилизация начнет рушиться, по улицам потечет кровь, а кое‑кто из соседей может попытаться съесть вас. Однако сопротивляйтесь искушению купить пистолет и начать отстреливать им головы. Просто покормите сосисками с чесноком – и того и другого побольше, – и в конечном счете они успокоятся. Видите ли, настоящий враг вовсе не они. По сравнению с монстрами, которые появятся позже, эти вечно голодные каннибалы не так уж плохи. Фактически они на вашей стороне.
Настоящий враг, однако, не заставит себя долго ждать, и тут пистолет вам не поможет. Ничто из арсенала науки не сработает против этих тварей. Очень многие из вас умрут. Тем не менее не впадайте в панику. Природа уже приняла необходимые меры. Против «червей» всегда существовало средство защиты – заболевание, затаившееся в канализационных трубах и глубоких трещинах земной коры, циркулирующее в венах представителей старинных родов, ожидающее своего часа вырваться на свободу.
Так что запаситесь как следует водой в бутылках и соусом для макарон, желательно чесночным. Не помешает также купить запас хороших книг, DVD и, уж точно, приличный замок на дверь. Постарайтесь несколько месяцев не смотреть телевизор – это будет лишь огорчать вас. Не ездите в метро.
А остальное предоставьте нам, вампирам. Мы сумеем снова наладить жизнь.

Послесловие
КАК ИЗБЕЖАТЬ ЗАРАЖЕНИЯ ПАРАЗИТАМИ

Все паразиты, описанные в четных главах романа, существуют на самом деле. И прямо сейчас где‑то совсем рядом – на поляне, в водоеме или в чьей‑то пищеварительной системе – происходят поистине ужасающие процессы. Не исключено, что и в вашем собственном теле.
Понимая, что некоторых читателей могут напугать красочные биологические детали, я считаю своим долгом рассказать о превентивных мерах, с которыми познакомился во время своих исследований. Несомненно, паразиты являются частью экосистемы, частью нашей эволюции, ляля‑ля. Но ведь это вовсе не означает, что вы горите желанием иметь в своем кишечнике анкилостому, которая будет грызть его внутренний, выстилающий слой и сосать кровь, верно?
Поэтому следуйте нижеприведенным простым правилам, и вероятность вторжения в ваш организм паразитов существенно уменьшится. Хотя, никаких гарантий. (Уж простите.)

1. Пойте «Happy Birthday»

Многие микроскопические паразиты (и другие микроорганизмы) существуют в воздухе и на всевозможных будничных поверхностях. Они липнут к рукам и, когда вы прикасаетесь ко рту, глазам или еде, получают возможность проникнуть в тело. Поэтому чаще мойте руки и в процессе этого:
а) используйте теплую воду,
б) используйте мыло,
в) в нормальном темпе пойте «Happy Birthday» и не прекращайте мыть руки, пока не допоете всю песню до конца.
И кстати, не надо так часто потирать глаза! (За этот последний совет поблагодарим Иветту Христиане.)

2. Если едите мясо, жарьте его как следует

Главными переносчиками паразитов являются хищники: одно животное, пожирающее другое. Вот почему, поедая животное, вы подвергаетесь воздействию всех паразитов, приспособившихся к жизни внутри него, а каждый паразит приспособлен ко всему, что он ест.
В мясе прекрасно существуют такие паразиты, как анкилостома, солитеры, кровяные сосальщики и множество других. Им нет числа. Скромный автор этой книги вегетарианец (по причинам, не имеющим к паразитам никакого отношения), но вам не обязательно заходить так далеко. Время от времени съесть несколько червей вреда не причинит – при условии, что они хорошенько прожарены. Поэтому не ешьте мяса с кровью и выучите наизусть вот такой простенький стишок:

Если ваш гамбургер красным истекает, 
Верните его – в нем черви процветают. 

3. Не плавайте в тропических реках

Тропики – самое теплое место на земле, а теплая вода – великолепное место для паразитов, оказавшихся вне своего «хозяина». Как правило, тропические паразиты спрыгивают с очередного «хозяина» в реку и плавают там, дожидаясь следующего. Они могут проникнуть в тело сквозь кожу, рот, глаза и другие отверстия. К этим паразитам относятся знаменитые ришты – змееподобные создания, проникающие в человеческую ногу; их вытягивают, наматывая, словно спагетти на вилку. Жуть.
Океан – это прекрасно (там есть соль) и плавательные бассейны тоже (там есть хлорка), но ни в коем случае не плавайте в тропических реках. Однако если обстоятельства вынуждают вас плыть по тропической реке, ради бога, не писайте в ней! Запах мочи привлечет колючее создание под названием кандиру, оно подплывет к вам и поселится в… Ну, где именно оно поселится, зависит от того, мужчина вы или женщина, однако в любом случае такого «квартиранта» вам не надо. В общем, не писайте в тропических реках. Доверьтесь мне.

4. Практикуйте только безопасный секс

Паразиты, вирусы и бактерии, приспособившиеся к жизни в человеческом теле, частенько обнаруживаются в… человеческом теле. По этой и по многим другим причинам побеспокойтесь о своем теле, если оно оказывается в непосредственной близости от тела другого человека.

5. Вы заполучили паразитов – так постарайтесь ужиться с ними

Ладно, бывает и так: несмотря на все меры предосторожности, вы подцепили паразитов. Некоторые ученые рассматривают все вирусы и бактерии как паразитов; согласно этому определению, простая простуда означает, что внутри вас живет миллион крошечных паразитов. Не стоит пугаться – это часть роскошного гобелена жизни, ляля‑ля.
Не повезло. Природа не только скотный двор, какой вы ее ощущали, когда были пяти лет от роду: свиньи, коровы, козы, собаки. В ней также обитают печеночные двуустки, ришты и клещи.
Все создания природы должны есть, и так уж получилось, что некоторые едят вас. Однако не стоит из‑за этого терять покой и сон. Люди с самого зарождения человеческого рода живут бок о бок со своими маленькими друзьями. По крайней мере, в большинстве своем они слишком малы, чтобы их видеть, и это, знаете ли, лучше, чем если вас будет пожирать лев.
И помните – в нынешнем развитом мире огромное множество людей погибают в автомобильных катастрофах, от рака, от сердечных заболеваний и курения; никаких тебе кровяных сосальщиков, двуусток, чумы рогатого скота или токсоплазмозной мозговой инвазии.
Просто не писайте в тропических реках. Просто не делайте этого.
Ни в коем случае.

Библиография

Здесь приведены некоторые книги, из которых можно больше узнать о паразитах, крысах и других противных созданиях. Вам ведь этого хочется, правда?

«Parasite Rex», автор Carl Zimmer

Практически все упоминаемые в этом романе паразиты (плюс многие другие) имеют своим источником эту исключительно жизнерадостную книгу. Без «Parasite Rex» роман «Инферны» просто не был бы написан. И вдобавок там есть иллюстрации. Но поверьте – если вы дорожите своим сном, не смотрите их.

«Rats: Observation on the History and Habitat of the City's Most Unwanted Inhabitants», автор Robert Sullivan

Прекрасно написанная история крыс города Нью‑Йорк. В качестве бонуса имеется дневник полевых наблюдений за крысами в проулке Райдер, маленьком рае для грызунов в деловой части города. И да, семья Райдер действительно существует. Уверен, это очень милые люди и отнюдь не вампиры.

«Bitten: True Medical Stories of Bites and Stings», автор Pamela Nagami

Все, что вам хотелось бы узнать о заболеваниях, распространяемых путем укусов и с помощью жала, а также кое‑что еще. Известно ли вам, что, если ударить человека в рот, с его зубов на костяшки ваших пальцев может перейти бактерия, которая в состоянии разъесть вам всю руку? Бить людей – нехорошо.

«The Origin of Species» («Происхождение видов»), автор Чарльз Дарвин

Книга, с которой все началось. Ключ к пониманию современной биологии, от ДНК до динозавров, одна из величайших и наиболее читаемых научных книг. А как же пояснения в учебниках, те, где говорится, что эволюция «всего лишь теория»? Поймите правильно. Когда ученые используют слово «теория», они не имеют в виду «нечто, в отношении чего не доказано, что это факт». Они имеют в виду «концептуальную основу понимания фактов». Давайте предположительно сочтем фактом, что человечество произошло от других приматов более пяти миллионов лет назад. (Разве можно поверить, будто это случайность – что у нас и шимпанзе совпадение ДНК составляет 98 процентов?) Однако концептуальная основа, которую мы используем, чтобы придать смысл этому факту, называется эволюционной теорией. Это и есть удивительная дарвиновская «каша» из нескольких концепций: наследственные черты, мутация и естественный отбор. Поэтому да, мы все в отдаленном родстве с современными приматами. В это трудно поверить? Парень, оглянись вокруг.